Нина Воронцова

В первой главе Степан прошёл мимо Нюриной калитки к Агафье. А ночью она сама вышла к нему с пустым ведром. Нюра стояла у колодца. Кисет лежал на камне. Ветер шевелил шнурок. Степан уже скрылся за углом. Она взяла кисет, подержала и положила обратно. Пошла домой. На крыльце остановилась. Оглянулась. Кисет так и лежал. Она вернулась, взяла его и унесла в избу. Положила на стол. Села напротив. Смотрела. Не открывала. Не нюхала. Просто смотрела. Потом встала, поставила чайник и снова села. Кисет лежал между ней и пустым местом. Утром кисет всё ещё лежал на столе. Нюра не трогала его. Вышла за водой. У колодца никого. Она черпала медленно. Когда возвращалась, увидела Степана. Он стоял у Агафьиной калитки. Увидел её и шагнул навстречу. — Нюра. Она остановилась. Ведро в руке. Вода качалась. — Гриша просил. Перед боем. Сказал: если жив останусь — сначала к матери. Потом к тебе. И не раньше сорока дней. Чтобы она поняла, что я не забыл. Нюра смотрела на него. На руки. На сапоги. Один порван, ш

Степан вернулся в Ольшанку в октябре сорок шестого. Нюра видела его из окна. Он прошёл мимо её калитки и повернул к соседке Агафье. Нюра стирала у окна. Вода в корыте остыла, мыло щипало руки. Она подняла голову на шаги по дороге. Мужик шёл один, с вещмешком через плечо. Шёл ровно, не спешил. Нюра узнала его по плечам и по тому, как он нёс голову. Степан. Она вытерла руки о передник. Сердце стукнуло один раз и затихло. Он шёл прямо к их калитке. Уже близко. Грязь чавкала под сапогами. Нюра шагнула к двери и остановилась. Степан не свернул. Прошёл мимо, даже не глянул на избу. Повернул к соседней калитке. К Агафьиной. Нюра вышла на крыльцо. Стояла и смотрела. Ветер тянул платок. Он постучал. Агафья открыла, схватилась за косяк. Оба зашли в избу. Дверь закрылась. Нюра так и осталась на крыльце. Не звала. Не кричала. Только смотрела на чужую калитку. Ворона села на забор и каркнула. Вода капала с рук на ступени. Она думала, что он обернётся. Хоть раз. Но он не обернулся. Зашёл. Дверь зак

В первой главе я не выгнала безногого Мишу, и муж ушёл к матери. А ночью вернулся и сел в сенях у Мишиного топчана. Утром сени были пустые. Я лежала и не дышала. Дверь в сени была закрыта неплотно, и в щель тянуло махорочным дымом. Сначала они долго молчали. Только спичка чиркала, да кто-то затягивался так, что трещал табак. Потом Егор сказал: — Кури. Махорка своя, ещё с Польши берегу. — Не надо, Егор Иваныч. — Бери, говорю. Не обеднею. Я слышала, как Миша возится, сворачивает цигарку. Пальцы у него после дороги, наверно, ещё не гнулись. Опять замолчали. Ночь стояла тихая, в огороде трещал кузнечик. Я боялась шевельнуться, чтоб не скрипнула кровать. Я думала: сейчас скажет, сейчас велит Мише к утру собираться. А может, и кулаком. Егор до войны никого пальцем не тронул, но я теперь не знала, какой он стал. А он молчал и курил. — Ты на меня зла не держи. Я завтра уйду. Сам, без Тони. — Куда ты уйдёшь. На руках до района? — Доползу. — Доползёшь. Видал я, как ты сегодня полз. Миша долго не

Четыре года я ждала мужа с фронта. Он вошёл в сени и встал как вкопанный. На топчане спал мужик без ног, и муж его узнал. Муж вернулся в июле. А в сенях у меня спал чужой мужик. Я полола огурцы, когда Лида закричала на улице. Не словами, а просто закричала, как кричат, когда пожар. Я выскочила за калитку с тяпкой в руке. По дороге от леса шёл солдат. Хромал, вещмешок висел на одном плече. Лида уже бежала к нему босая, и пыль за ней стояла столбом. Я узнала его не по лицу. По тому, как он махнул рукой, снизу вверх, будто сено на воз подкидывал. Так махал только мой Егор. Тяпку я бросила там же, у калитки. Он пах махоркой, потом и дорогой. Одной рукой Егор держал меня, другой Лиду. И всё повторял: «Ну, девки. Ну, ну». Я смотрела на него и не могла насмотреться. Худой, чёрный от солнца, виски седые, на гимнастёрке медаль «За отвагу». А глаза те же, серые, с хитринкой. Только хитринки в них поубавилось. Из калиток выходили бабы. Кто крестился, кто плакал в фартук. У многих своих так и не д

В первой главе Варя и соседка Груня поехали в Горький к одному солдату. Варя думает, что это её муж. А Груня всю дорогу почти молчит и держит в узле ложку. Вышли затемно. Мороз был такой, что снег под валенками пищал, а у Груни на платке быстро нарос иней. До станции было двенадцать вёрст, и всю дорогу Груня шла впереди и ни разу не обернулась. Варя смотрела ей в спину и всё хотела сказать про Колю. Слова застревали в горле. А что, если там не Андрей? Мало ли кто режет ложки. А если Андрей, то как его делить с Груней? Она мать, у неё бумага. А у Вари одна приписка внизу письма, мелкими буквами. Поезд пришёл на три часа позже. Вагон был общий, тесный и холодный. Ехали бабы с мешками, двое раненых солдат и старик с курами в корзине. Варя глядела на каждого солдата, на каждую шинель. Глупо, а глядела. Один раненый заметил и подмигнул ей, а она отвернулась, красная, как девка. Сидели они с Груней на одной лавке, плечом к плечу, узлы на коленях. Груня достала хлеб, разломила пополам и молч

Дров Варе в колхозе не дали. А соседке Груне в тот же день привезли целый воз: сын нашёлся в госпитале. Только Варя знала, что Колю Зуева убили ещё летом. — Не положено тебе, Варя. Пока похоронки нет, ты не вдова. Председатель сказал это и снова уткнулся в бумаги. На левой руке у него не было трёх пальцев, ещё с германской. Ручку он держал неловко, как ребёнок держит ложку. Варя стояла у порога конторы. С валенок натекла лужица, хотя на улице трещал мороз. Шёл январь сорок четвёртого. — А кто я тогда? — Пропавшая. Он то есть пропавший. Без вести. — Так он солдат. Значит, я солдатка. — Солдаткам дают, у кого письма идут. А у тебя с лета писем нет. Сама знаешь, что про пропавших в районе говорят. Варя знала. Говорили: а вдруг в плену. А вдруг сам к немцам ушёл. В глаза ей этого не говорили. Говорили за спиной, у колодца. Замолкали, когда она подходила с вёдрами, и начинали про корову. Бумагу про мужа принесла почтальонка в октябре. Серый листок, а не треугольник. Почтальонка отдала его

Гришин товарищ ушёл ночью, а шинель оставил на нашей калитке. Я пошла за ним на станцию. Двенадцать вёрст по грязи, а поезд к вечеру. Шинель я снимать не стала. Пусть висит. Я зашла в избу и надела Гришины сапоги поверх портянок. Они мне велики, зато не промокают. Повязала тёплый платок и сунула в карман кисет. Он лежал у меня в кармане с того самого утра, я с ним и спала. Свекровь лежала лицом к стене. Не спала, я это видела по плечам. — Мама, я на станцию. Она молчала. — Митьку покормите. Картошка в чугунке. Я думала, она закричит. Или скажет: иди за своим мужиком и не возвращайся. Я бы не удивилась. А она сказала одно слово, не поворачиваясь: — Иди. Я так и встала у порога. Потом вышла. И только на улице поняла, что «иди» она сказала не так, как гонят. Она сказала так, как просят. До станции у нас двенадцать вёрст. Летом можно полем, напрямки, а осенью только по большаку, через Каменку и мост. На большаке грязь по щиколотку, колеи глубокие, как канавы. По обе стороны большака бабы к

Похоронка на Гришу пришла в сорок третьем. А в сентябре сорок пятого кто-то повесил его шинель на нашу калитку. И остался сидеть во дворе. На калитке висела шинель. Мокрая. А похоронка на Гришу третий год лежит у меня за иконой. Я увидела её с крыльца, когда пошла за водой. Было ещё серо, сеял мелкий дождь. Не дождь, а сырость одна. Шинель висела на верхней жерди, полы почти до земли. С рукава капало в лужу. Я поставила ведро мимо ступеньки. Ведро опрокинулось, и вода ушла под крыльцо. Я даже не нагнулась. Кто повесил? Зачем? У нас в Ольшанке за лето вернулись трое фронтовиков. Все трое живут на том конце, за прудом. К нашей калитке им ходить незачем. Я подошла. Шинель была серая, выцветшая, на локте латка. Двух пуговиц нет. Чужая, подумала я. Чья-то. А рука сама полезла в карман. Там лежал кисет, синий, ситцевый, мятый. Я узнала его пальцами раньше, чем глазами. По шву узнала. Шов я клала сама, двойной, чтоб махорка не сыпалась. Вытащила. Буквы были на месте: «Г. Л.» Белыми нитками,

В первой главе Вася вернулся к дочке, которой давно нет. Утром его кукла сидела на могилке. А сам он пропал. Настя опустилась на колени прямо в мокрую траву. Кукла сидела, прислонившись к крестику. Синее платье потемнело от росы. На поперечине креста была завязана бантом красная атласная лента. Та самая, со дна вещмешка. Значит, он был здесь. Значит, знает. Сзади зашуршала трава. Прибежал Петька, запыхавшийся, босой, с отцовской пилоткой в руке. — У колодца нашёл. Обронил, видать. Настя взяла пилотку. Она была ещё тёплая. Или это ей показалось. — Куда он пошёл, сынок? — Бабка с выселок видела. Говорит, солдат затемно шёл к станции. Быстро шёл, не оглядывался. К станции. Утренний поезд на район уходит в семь. А там пересадка, и куда хочешь, хоть на край света. Настя сунула Петьке куклу. — Неси домой. В сундук положи. И никому. — Мамка, ты куда? Она не ответила. Подоткнула подол и побежала. До станции было семь вёрст. Через лог, мимо старой мельницы, потом лесом. Настя бежала, пока не з

Дочку Настя похоронила в сорок третьем. Мужу на фронт писала: Маня растёт. В июле сорок пятого он вошёл в избу с куклой. Настя месила тесто, когда стукнула калитка. Стукнула и затихла. Ветра не было. Куры у плетня разом подняли головы. Она вытерла руки о фартук и глянула в окно. По двору шёл солдат. Худой, в выгоревшей гимнастёрке, с вещмешком на одном плече и скаткой шинели на другом. Шёл медленно, будто считал шаги и боялся сбиться. У крыльца он остановился и снял пилотку. Настя узнала его по затылку. По ямке на шее, куда целовала его когда-то на покосе. — Вася… Голоса не было. Вышло одно дыхание. Как оказалась в сенях, она потом не помнила. Помнила только его руки, твёрдые и горячие, которые пахли махоркой и паровозным дымом. Он держал её так, будто она сейчас упадёт. А она и падала, ноги стали как ватные. Шептала ему в плечо одно и то же: — Живой. Живой ты мой. — Живой, Настёна. Отпустили домой. Первым эшелоном, как старого. Он засмеялся. Смех у него стал другой, сухой и короткий,