Сколько воды утекло | Ирина Вешнякова

Катя Веретенникова положила в ясельные люльки два свёртка и поправила пелёнки так, чтобы обе кромки лежали одинаково. Одного ребёнка она родила месяц назад. Второго — её золовка Лена, которую четыре дня как похоронили. — Двойня моя, — сказала Катя ясельной няне. — Валера и Олег. Было это в июле сорок четвёртого, в Малых Липках на Владимирщине. Кате шёл двадцать второй год. Муж Андрей воевал, дома оставались она, свекровь Олимпиада Терентьевна да Лена, Андреева младшая сестра. Лене было восемнадцать. Про двойню Катя сказала не сразу. Сначала она вообще не знала, как им быть с двумя грудными ребятами. Эту историю я услышала от самой Катерины Андреевны тридцать лет спустя, на свадьбе Олега. Она была маминой троюродной сестрой. Мы с мамой приехали в Малые Липки на один день, а остались на три: после свадебного стола Катя долго не давала нам уйти и всё вынимала из шкафа какие-то маленькие вещи. * * * Валера родился у Кати в начале июня. Через два дня Лена родила Олега. Отца ребёнка она не н

Этот рушник бабка Анисья двадцать лет держала на самом дне сундука, под старыми валенками, и при мне его ни разу не доставала. А тётя Фая вытащила его при всех, встряхнула и повязала через плечо Агафье Дроновой. Той самой Агафье, которая в шестьдесят первом вернула его Звягиным с позором, на глазах у всей улицы. Бабка Анисья поднялась из-за стола. — Фаина, — сказала она. — Ты в своём уме? — В своём, мама, — ответила тётя Фая. — Двадцать лет как в своём. Сядь, я расскажу. Было это в Кужлеевке, на Тамбовщине, в августе восемьдесят первого. Я гостила у тёти Фаи, маминой двоюродной сестры, и попала как раз на сватовство. Сватали её дочку Марину. А сваты пришли от Дроновых. * * * Чтобы понять, отчего бабка Анисья вскочила, надо знать, что было в шестьдесят первом. У нас на Тамбовщине тогда ещё держался старый обычай. Если родня считала, что парень хороший, а девка ему под пару, сватов к парню засылала сама невестина сторона. Называлось это «навязывать». Брали каравай, клали на рушник и шли.

Калитка скрипнула второй раз, тише, и Тоня толкнула форточку. В избу потянуло холодной росой, и сразу стали слышны голоса. — Девка твоя глазастая, Пелагея, — говорила женщина за калиткой. — Вся в тебя. Глядела на него, как на икону. — Девка моя — моя забота, — ответила бабушка. Голос у неё был тихий, но такой твёрдый, какого Тоня у бабушки за восемнадцать лет не слышала ни разу. — Уговор у нас до смерти, Зина. До твоей или до моей, всё одно. Ты сама так сказала. — Сказала, — ответила та. — Я и держу. Только он вчера опять до ночи резал. А сегодня под утро спрашивал, кто это у обелиска так на него смотрел. Бабушка ничего не ответила. Тоня видела в щель занавески только синий платок за штакетником. Потом платок качнулся и пропал. По дороге к Заболотью, в серой мгле, долго был виден тёмный силуэт. Бабушка стояла у калитки, пока он не скрылся. Потом вернулась в избу, прошла мимо Тониной кровати и легла. Тоня закрыла глаза и притворилась, что спит. Сердце у неё стучало так, что казалось, ба

— Гляньте-ка, вон она, наша Варька в мешке! — Лида Плетнёва ткнула пальцем в старую карточку на школьном стенде так, что звякнуло стекло. Дело было в мае восемьдесят третьего, на пятидесятилетии межуевской школы, и слышал её весь коридор. Тётя Варя прижала к груди сумку и ничего не сказала. Она тридцать три года ничего на это не говорила. А в сумке у неё лежало то, из-за чего Лида в тот же вечер перестала смеяться. Тётя Варя — мамина младшая сестра, Варвара Ивановна Кирьянова. На юбилей школы я поехала с ней. Мне было двадцать семь, ей сорок пять, и одной ей ехать было неловко. Так она сказала. Теперь я понимаю, что неловко ей не было. Ей нужен был свидетель. * * * Карточку эту я знала с детства, у бабушки висела такая же. Весна пятидесятого года, четвёртый класс, двенадцать ребятишек на крыльце школы. Из района тогда приехал фотограф с ящиком на треноге и сделал три снимка. На всех трёх Петька Голубев зажмурился. Фотограф в конце махнул рукой: «Этого не исправишь, это порода». Тётя Ва

Тоня Коротаева положила к обелиску свой букетик, выпрямилась, обернулась — и встретилась глазами с дедом. С тем самым дедом, который сорок лет висел у бабушки над комодом, в кепке, молодой. Только этот был седой, худой и стоял у чужого забора в Заболотье. Женщина в синем платке тут же взяла его под локоть и повела прочь, вдоль забора. Быстро повела, не оглядываясь. Один раз только оглянулась — на Тоню. Тоня потом говорила мне, что простояла на месте, пока не кончился митинг. Она не слышала ни одной речи. Мы с Тоней Коротаевой просидели в одной бухгалтерии двадцать лет. Стол к столу, у одного окна. Тоня — человек точный, цифры у неё всегда сходятся, и к чудесам она относится, как к ошибке в балансе: где-то не так посчитали. Поэтому, когда она мне сказала: «Ира, а я ведь своего деда живым видела, через тридцать семь лет после извещения «пропал без вести»», — я сначала подумала, что ослышалась. А потом она рассказывала мне эту историю пять вечеров. Я её так и запишу. По вечеру на главу. *

Тысяча рублей должна была лежать в жестянке из-под леденцов. Двадцать бумажек по пятьдесят, сколотых булавками по десять штук. Ефимья Тихоновна открыла крышку при всех, на ферме, повернула жестянку к бабам донышком кверху, и из неё ничего не выпало. — Нету, — сказала она. — Потеряла. Моя вина. Отдам сама. Люся Гуськова стояла к ней ближе всех. Это была её тысяча. Её очередь, восьмая. Люся потом двадцать пять лет обходила Ефимью Тихоновну стороной. Здоровалась, но не останавливалась. И если в сельмаге они оказывались в одной очереди, Люся уходила и приходила позже. Рассказала мне это сама Людмила Петровна, тётя Люся. Она была маминой напарницей на ферме, а потом, когда я подросла, шила мне платья. У неё была подольская машинка, чёрная, с золотыми завитками, и я любила сидеть рядом и смотреть, как бежит игла. — Вот, Ира, — сказала она мне однажды и погладила машинку по боку. — Видишь её? Я её двадцать пять лет ненавидела. И шила на ней. * * * В Грачёвке, на Орловщине, был совхоз, и доярк

В ноябре пятьдесят шестого, на собственном сватовстве, Зоя Пономарёва пробежала через всю избу к печи. При сватах, при матери, при женихе. А сваты захлопали в ладоши и закричали: «У печи! Быть свадьбе!» Бежала она потому, что младший брат Санька крикнул с полатей: «Зойка, у тебя коса горит!» Коса не горела. Но свадьба была. Эту историю Зоя Михайловна рассказала мне сама. Мы с ней жили в одной комнате в санатории, двенадцать дней. Ей тогда было за пятьдесят. Каждый вечер она вязала носки мужу и рассказывала про своё Бугрово, село на Тоболе. А в последний вечер рассказала про печь. * * * В Бугрове верили: если на сватовстве невеста окажется у печи, свадьбе быть. Хоть она против, хоть мать против, хоть весь свет. Встала к печи — значит, печь её уже приняла, судьба. Девки на сватовстве поэтому держались от печи подальше, если жених не нравился. Садились на лавку у двери, в самый холод. — А Генка Сурин мне не нравился, — сказала Зоя Михайловна. — То есть как не нравился. Парень видный, из а

— На какие шиши, Паня? — крикнула от колодца Онисья Кулагина. — Сто сорок трудодней за год, а корову ведёшь! Паня Сидорина даже головы не повернула. Шла посередине улицы, по грязи, и тянула за верёвку пёструю первотёлку, а та упиралась всеми четырьмя ногами. Бабы у колодца поставили вёдра на сруб и смотрели ей вслед, пока она не свернула к своей избе. Это было в Ряжице, в Костромской стороне, в конце октября пятьдесят третьего. И после этого Онисья ещё тридцать лет спрашивала одно и то же. Паня тридцать лет не отвечала. Рассказала мне эту историю Елизавета Аверьяновна, Панина старшая дочь. Мы с ней много лет просидели в одной бухгалтерии, стол к столу. Она у нас была самая строгая: копейку ищет до ночи, пока не найдёт. А однажды, перед Новым годом, мы с ней остались вдвоём разбирать отчёт, и она вдруг сказала: — Ира, а ты знаешь, почему у нас дома корову всегда звали Клюковкой? Хоть рыжая, хоть пёстрая, хоть какая. Я не знала. * * * Отец Лизы, Аверьян Сидорин, был до войны лесным объез

Когда за спиной у деда Ермолая грохнулся поднос с рюмками, обернулись все сорок человек за столом. Все, кроме самого деда. Он сидел, как сидел, и смотрел на бабку Настю. А она смотрела на него. Поднос уронила тётя Сима, мамина двоюродная сестра. Ей тогда было двадцать три года, и её поставили носить из сеней. Она мне эту историю и рассказала, много лет спустя, когда мы с ней лепили пельмени на Новый год. — Я, Ира, сначала подумала, что дед задремал, — сказала она. — Сидит, не шелохнётся. А потом посмотрела на бабку Настю. У неё лицо стало такое, будто это она поднос уронила. Было это на Покров восемьдесят первого года, в Ястребовке, под Рязанью. Ермолай Ильич и Анастасия Матвеевна Ковылины справляли золотую свадьбу. Пятьдесят лет назад, в тридцать первом, они на Покров и поженились. Покров в тот год вышел сухой и холодный. С утра на лужах был ледок, к обеду растаял. Берёзы у пруда стояли голые, только на рябине за ковылинской баней ещё висели красные гроздья. Гостей набилась полная изб

В кармане дядиного полушубка Клара нашла пачку записок, перевязанных дратвой. Двадцать четыре штуки, по одной на год. И все были написаны рукой её отца, которого они в тот день похоронили. Было это в ночь на шестое ноября семьдесят четвёртого года, в Пихтовке, в Пермской области. Клара пошла в сени повесить полушубок как следует: дядя Коля бросил его на кадку, а от полушубка тянуло мокрой псиной и дымом. Взяла за ворот, а из кармана выпало. — Я, Ира, ведь сначала хотела бросить их в печку, — сказала мне Клара Петровна. — Подумала, дядькины бумажки, какая-нибудь лесная отчётность. А потом увидела отцов почерк. Отец букву «д» писал с хвостом вниз, как в старой азбуке. Больше так никто не писал. Клара Петровна — наша соседка, через два дома. Эту историю она рассказала мне на своих именинах, когда гости ушли, а мы остались домывать посуду. Начала она с того, что сама в ней была злодейкой. * * * Пихтовка стоит на Сылве, в лесу. Ельник подступает к самым огородам, пихта, кедры. Снег там в но