Рассказы ВИКТОРИИ

– Сорок три года я ложился спать, когда ты гасила свет. Всё, Вера. Дальше сам. Он стоял в прихожей в ботинках, с двумя клетчатыми сумками, а между ними, завёрнутый в покрывало, лежал телевизор из спальни. Покрывало, между прочим, моё, с кистями. – Сам – это где? – спросила я. – В студии. Квартиранты до конца месяца съезжают, я с ними договорился. – С ними договорился. А со мной? – С тобой договориться нельзя, – сказал он и стал завязывать шнурок, не поднимая головы. Шнурок не завязывался. Пальцы у Валеры после марта стали толстые и непослушные, врач говорил – от таблеток, отёки. Я смотрела, как он третий раз затягивает петлю, и не помогала. Раньше бы нагнулась и завязала сама. – Если уходишь, уходи как люди, – сказала я. – Подавай на развод. Будем делить всё, что нажили. Он выпрямился. Лицо у него было удивлённое, как будто я при гостях сказала что-то неприличное. – Какой развод? Ты что, Вер. Я тебя не бросаю. Я жить хочу отдельно. Это разные вещи. – Так не бывает. – Бывает. Мищенко во

– Мам, давай честно. Ты Кравцову мост два раза переделывала. Пора отдыхать, – сказал Денис, поднял рюмку и положил передо мной конверт. За столом стало тихо. Даже Оксанина мама перестала жевать. Мне в тот день исполнилось шестьдесят. Сидели в кафе на Козлёнской, на втором этаже, столы составили буквой «п» и застелили бумажными скатертями. Двадцать два человека гостей. И родной сын при всех рассказывает про мой брак в работе. – Второй раз переделывали, потому что из «Жемчуга» слепок пришёл с пузырём, – сказала я. – Ты это знаешь не хуже меня. Сам его в руках вертел. – Знаю, мам. Открой конверт. Не стала. Отодвинула его к салатнице. Толя, муж, толкнул меня коленом под столом: не позорься, мол. А кто тут позорится, хотелось бы знать. Конверт в итоге распечатала Оксанина мама, приговаривая, что я как маленькая, и вытащила глянцевую распечатку с белым кораблём. Кругосветный круиз. Сто восемнадцать дней. Посадка в Дубае седьмого января, каюта на двоих. Кто-то захлопал. Не помню уже, кто перв

– Дед, ты серьёзно? Сорок один год у станка, пенсия больше, чем у мамы зарплата, а на новоселье – сковородка? Тёма сказал это на всю кухню и засмеялся первым. Следом прыснула Даша, потом её подружка с розовыми ногтями. Отец стоял с этой сковородкой в руках, чугунной, тяжёлой, ещё в магазинной плёнке, и смотрел на внука так, будто не расслышал. Я поставила бокал на подоконник. Штор в новой квартире ещё не повесили, окно на четырнадцатом этаже выходило прямо в небо, и все на кухне стояли будто на витрине. – Артём, – сказала я. – Извинись перед дедом. Сейчас. – За что, тёть Лид? Я же шучу. – Ты не шутишь. Извинись. – Ну прости, дед, – протянул он и подмигнул Даше. – Спасибо за сковородку. Будем на ней твою экономию жарить. Опять смех. Не все смеялись, врать не буду. Но смеялись. Света, моя младшая сестра и Тёмина мать, резала торт у мойки и даже не обернулась. – Лид, не начинай, – сказала она ножу. – Мальчик пошутил. У него праздник, между прочим. Своё жильё в двадцать пять лет, не у кажд

– Надя, мама сказала: холодец, пирог с капустой и твоя селёдка под шубой. Нас будет двадцать два человека. Восемнадцатое октября, суббота, к двум. Люда положила на мою клеёнку листок. Список был написан на обороте аптечного чека, мелко и с нажимом, как она пишет всю жизнь. Горячее, два салата, нарезка, «Наполеон». Тоже мой, разумеется. – Нет, – сказала я. Она не услышала. Или сделала вид. Достала телефон и принялась листать прошлый Новый год: искала, какой там был салат с языком, чтобы я «сделала так же». – Люда. Я не буду накрывать. Ни юбилей, ни Новый год. Хватит. Вот тогда она подняла глаза. Тридцать лет все праздники Славиной родни проходили у нас. Раздвижной стол в большой комнате, табуретки от соседей, а я на кухне, между плитой и раковиной. Свекровь, Антонина Григорьевна, когда перебралась в однушку, так и сказала: теперь ты, Надя, у тебя квартира просторная. Мне было двадцать семь. Я обрадовалась, дура. Хотелось, чтобы хвалили. Первые лет десять хвалили. Потом просто приходили.

– Полдвенадцатого, а она спит. Муж с семи утра на работе, а жена у него барыня. Я открыла глаза. Свекровь стояла в дверях спальни, в моём фартуке, с пачкой творога в руке. Держала её двумя пальцами, на отлёте. Как дохлую мышь за хвост. – И творог у тебя с позапрошлой недели. Выкину. Легла я в десятом. С суток. За ночь через меня прошло восемьдесят с лишним вызовов: два инсульта, пьяная драка у общежития, женщина, которая рожала в такси, а таксист орал в трубку громче неё. Я диспетчер на подстанции скорой, одиннадцатый год. После смены я не человек, а автоответчик. Натянула Денисову футболку, пошла за ней на кухню. Свекровь уже стояла у открытого холодильника и перебирала мои банки, как товаровед на приёмке. – Нина Аркадьевна, вы почему не позвонили? – А я не к тебе пришла. Я к сыну. – Сын на работе. – Ну вот. А жена спит. – Она кинула творог в ведро, прямо с пачкой, и потянулась к морозилке. Я подошла и закрыла дверцу. Не хлопнула. Просто закрыла и оставила на ней ладонь. – Я работаю с

– Мам, машину я продаю. В субботу поедешь автобусом, как все нормальные люди. Сказал и полез в холодильник за лечо. Будто про погоду. Я как раз подшивала брюки заказчице, серые, в тонкую полоску, и игла ушла мимо, прямо в палец. Отложила брюки на табуретку. – Не продаёшь, – сказала я. – Это отцовская машина. – Она на мне, мам. Папа сам её на меня оформил, ты же знаешь. Знаю. Одиннадцать лет назад Гена купил серебристую «Гранту» и записал на сына, Артём тогда съездил с ним в салон и подписал бумаги. Там была какая-то история то ли с кредитом, то ли с поручительством за приятеля, Гена боялся, что на него что-нибудь повесят. Не помню уже подробностей, я не вникала. Мне и в голову не приходило, что это когда-нибудь будет важно. – Я её восемь лет содержу, – сказала я. – Страховку плачу. Резину меняла дважды. Сцепление в прошлом году – тоже я. Всё с заказов, между прочим. – Спасибо, – сын поставил банку на стол и сел напротив. – Правда, спасибо. Но мне до двадцатого платить за ипотеку, а пла

«Ответчица судьбой отца не интересуется, материальной помощи не оказывает». Эту строчку я перечитала три раза, стоя в подъезде у почтовых ящиков. Заказное письмо забрала на почте ещё в обед, а открыть решилась только вечером. На рукаве куртки белела гипсовая пыль из лаборатории, в другой руке висел пакет с кефиром. На ящике сорок седьмой квартиры кто-то ещё весной прилепил жвачку. Серая, окаменевшая. Я почему-то смотрела на неё, а не в бумагу. Бумага была от мирового судьи. Истец – Лыков Геннадий Павлович, шестьдесят восемь лет, инвалид второй группы после инсульта, пенсия девятнадцать тысяч с небольшим. Просит взыскать с дочери, Смирновой Ларисы Геннадьевны, пятнадцать тысяч рублей ежемесячно на своё содержание. Дочь – это я. Последний раз мы виделись десять лет назад, на похоронах его матери, бабы Зои. Он постоял у гроба, сказал, что я вылитая Нина, и уехал ещё до поминок. Дома Денис жарил картошку, Тимофей сидел на подоконнике с телефоном. Я положила письмо на стол рядом со сковород

– Это не наше дело, Лара. У твоих родителей есть сын. Олег сказал это телефону, а не мне. То есть смотрел в телефон, листал там что-то про рыбалку, а говорил вроде как мне. Ложку в чашке крутить не перестал. Я стояла у плиты с половником. Суп убежал на конфорку, зашипело, запахло горелым луком. – Повтори, – сказала я. – Что повторять? – он наконец поднял голову. – Витька у них есть. Родной сын. Пусть он и шевелится. Я своих тяну, он пусть своих тянет. – Своих ты тянешь моими деньгами. Сказала и выключила газ. Половник положила прямо на клеёнку, хотя сто раз себе запрещала. Олег поморщился, как от сквозняка. – Начинается. А ничего и не начиналось. Всё было просто, как таблица умножения. Три года назад я продала бабушкину однушку на Черноречье. Досталась она мне ещё до замужества, двадцать с лишним лет стояла под квартирантами, и когда её купили за два миллиона семьсот тысяч, я неделю ходила как пьяная. Богатая. Дура я была, если честно. Миллион двести ушёл на дачу под Никольским: шесть

– С Оксаной у меня любовь, Марин. А с тобой – дом. Так что никуда я не денусь, не выдумывай. Сказал и снова взялся за ложку. Борщ был вчерашний, свёклу я тёрла руками, потому что комбайн сгорел ещё в апреле, а новый всё никак. Я стояла у раковины с чеком. Он выпал из кармана его куртки, когда я полезла за перчаткой: у неё отпоролся большой палец. Абонемент в бассейн, восемь посещений, три тысячи двести рублей. Валера в бассейн не ходит. Он воды боится с детства, в пионерлагере чуть не утонул. – Какая Оксана? – спросила я. – Из магазина на Кинешемском, где я запчасти беру. – Он отломил хлеба. – Полтора года уже. Она плавает, у неё спина. Как у меня. Ты спросила – я ответил. Врать тебе я не стану. – Полтора года, – повторила я. – Ну. Между борщом и компотом. Полтора года по четвергам он «задерживался на вызовах». Дура я была. Котлы же по четвергам ломаются чаще, да. Я выключила воду. Кран у нас капает, если не докрутить, и Валера каждую осень обещал поменять прокладку. – Собирай вещи, –

– Лидочка, ты чужим людям зубы делаешь, улыбки ставишь, а родной сын у тебя ходит как из приюта, – свекровь подцепила двумя пальцами рукав Тимошиной толстовки и показала всем дырку на локте. Тимоша покраснел и спрятал руку под стол. – Нина Аркадьевна, он её вчера на физкультуре порвал, – сказала я. – Вечером зашью. И давайте не при ребёнке. – А при ком? При соседях? – она хмыкнула и повернулась к сыну. – Стасик, ты видишь, в чём у тебя ребёнок ходит? Я посмотрела на мужа. Четырнадцать лет, с самой свадьбы, в этом месте Стас откладывал вилку и говорил своё коронное: «Мам, закрыли тему». Спокойно, без крика. И тема закрывалась. Даже на свадьбе, когда она при гостях прошлась по моему платью, он всё свёл к шутке, и смеялись над ней, а не надо мной. А тут он потянулся за хлебом. – Передай горчицу. Молча передала. Горчица у свекрови всегда стоит в баночке из-под детского пюре, с бумажкой «горчица» на боку, будто кто-то может перепутать. Инна, золовка, сидела напротив и мешала чай, хотя сахар