ProЖизни: Истории

– Восемь тысяч рублей. Каждый месяц. Пятнадцать лет. Валентина положила на кухонный стол пачку квитанций. Бумажки были старые, с загнутыми уголками, перетянутые аптечной резинкой. Она нашла их утром в жестяной коробке из-под печенья, когда искала зимние сапоги на антресолях. Коробка стояла в дальнем углу, за банками с соленьями. Виктор сидел напротив с ложкой в руке. Суп в тарелке ещё дымился. Посмотрел на квитанции, потом на жену. Ложка медленно опустилась. Он не спросил, откуда это. Не спросил, зачем она рылась. Только сдвинул брови. – Ты рылась в моих вещах? – Я искала сапоги. Отвечай. – Это не то, что ты думаешь. – А что я думаю? – Валентина села напротив. – Что ты пятнадцать лет платишь какой-то женщине? Что у тебя там ребёнок? Виктор отодвинул тарелку. Взял одну квитанцию, повертел в пальцах. Бумага пожелтела, чернила выцвели. На каждой квитанции одно и то же имя. Марина. – Мальчик, – сказал он тихо. – Артём. Ему пятнадцать. Валентина почувствовала, как стол под руками стал холод

– Ты получила квартиру. Значит, мне ты ничего не должна. Отдай всё, что я тебе дарил. Виктор стоял в дверях кухни с блокнотом в руке. Обычным таким блокнотом в клетку, какие покупают школьникам. Только вместо домашних заданий там был список. – Что это? – Ольга даже не сразу поняла, о чём речь. Только что он вернулся за забытым паспортом, прошёл в коридор, и вот уже стоит здесь с этой бумажкой. – Список. Я посчитал. За двенадцать лет я подарил тебе на восемьсот сорок тысяч рублей. Теперь у тебя есть квартира от бабушки. Ты не нуждаешься. Верни деньги или вещи. – Ты серьёзно? – она отложила нож, которым резала хлеб. – Мы в разводе четыре месяца. Какие подарки? – Обыкновенные. Вот, смотри. – он поднёс блокнот ближе. – Золотая цепочка. Сто пятьдесят тысяч. Телефон. Восемьдесят. Шуба. Двести. Курсы твои эти. Сто. Мебель. Триста. Итого восемьсот сорок. Ольга посмотрела на его лицо. Знакомое до последней морщинки, но сейчас чужое. Словно она впервые видела этого человека. – Витя, ты в своём у

– Ты уволишься до конца месяца, – Дмитрий не спросил, не предложил. Он поставил чашку на стол так, что чай плеснул на скатерть. Вера смотрела на расплывающееся пятно. Только что она рассказывала, как её ученик, шестилетний Дима, впервые выговорил слово «мама». Три месяца они бились над этим звуком. Она была счастлива. А теперь муж сидел напротив с каменным лицом. – Я не уволюсь, – сказала она. – У меня двенадцать детей в группе и восемь частных занятий. – Значит, откажешься от частных. Или переведёшь их на утро. – Дмитрий, я работаю логопедом двенадцать лет. Это моя профессия. – Это твоя работа, – поправил он. – А семья – это твоя жизнь. Или ты хочешь, чтобы Ксюша росла без матери? Удар был ниже пояса. Вера почувствовала, как кровь прилила к щекам. – Я не бросаю дочь. Я работаю до трёх, потом забираю её из школы, мы делаем уроки, я готовлю ужин. – Ты приходишь уставшая. Ты думаешь о своих детях больше, чем о своей. – Неправда. – Правда. Ты вчера не заметила, что у Ксюши температура. Я

– Пётр Семёнович мне должен шестьсот тысяч. Он подписал расписку. Всё по закону. Вадим стоял в дверях отцовской квартиры. В руке он держал сложенный вчетверо лист. Лариса как раз принесла отцу продукты и лекарства, сумка ещё была в руке. – Какие шестьсот тысяч? – переспросила она. – Ты о чём? – О том, что я дал твоему отцу деньги. На лечение. Он обещал вернуть. Вот его подпись. Он развернул лист и протянул ей. Лариса поставила сумку на пол. Бумага была мятая, но подпись отца она узнала сразу. Неровная, дрожащая, но его. Дата стояла месячной давности. – Когда ты дал ему деньги? – В июле. Я привёз ему наличные. Он сам попросил. – Наличные? Шестьсот тысяч наличными? И ты не взял расписку у нотариуса? – Зачем? Он же не чужой человек. Расписки достаточно. Лариса прошла в комнату. Отец сидел в кресле у окна, укрытый пледом. Он смотрел на неё и, кажется, не понимал, что происходит. – Пап, ты брал у Вадима деньги? Шестьсот тысяч? Отец моргнул. Потом покачал головой. – Не помню. Может, и брал.

– Или дети, или наследство. Выбирай, Агата. Голос у Регины Львовны был ровный, будто она зачитывала список покупок в магазине. Сидела в кресле у окна, накинув на плечи пуховый платок, и смотрела не на племянницу, а в серое мартовское небо. Агата замерла с пакетом в руках. Только вошла, принесла творог, кефир, овощи. Два месяца ездила сюда через весь город, возила по врачам, мыла полы, готовила. – Что вы сказали? – Ты слышала. Я всё обдумала. Квартира, дача, сбережения – всё твоё. Но при одном условии. Регина Львовна повернула голову. Взгляд спокойный, деловой, как на планёрке в конструкторском бюро, где она проработала тридцать лет. – Дети должны уехать. К родителям Виталия. В Тулу. Пусть там живут, учатся. А ты – здесь, со мной. Мне нужен уход, а не детский сад. Агата поставила пакет на пол. В ушах звенело. – Вы серьёзно? – Вполне. Я старая, больная. Мне нужен покой. Костя и Соня – это шум, беготня, школа, уроки. Я не могу это выносить. И не хочу. – Но они мои дети. – Вот именно, – Ре

– Ты больше не наша родственница, – сказала Нина Аркадьевна с порога. – После развода ты нам никто. Отдавай планшет и велосипед. Она стояла в дверях, не снимая пальто. В руках – большая хозяйственная сумка, будто заранее приготовилась выносить вещи. – Что вы сказали? – Ирина загородила проём. – То и сказала. Вещи, которые я покупала внукам, остаются в моей семье. Ты здесь чужая. – Нина Аркадьевна, вещи принадлежат детям. Я не имею права их отдавать. – Значит, плохая мать. Не понимаешь по-хорошему. Ирина смотрела на женщину, которая ещё год назад называла её доченькой, а теперь стояла с сумкой, как ревизор. – Планшет Максим получил на день рождения. Велосипед – на выпускной в садике. Это их вещи. – Я покупала. Я и заберу. – Вы не можете забрать то, что подарили. – Посмотрим, – Нина Аркадьевна развернулась и пошла к лифту. *** Вечером Ирина позвонила Андрею. Бывший муж выслушал молча, потом вздохнул. – Мама имеет право. Она пенсионерка, ей деньги нужны. – Андрей, это подарки детям. Ты са

– Вот она, моя Асенька, – мать положила ладонь мне на запястье. – Можно сказать, уже невеста. Я отставила чашку. В зале пахло жареным мясом и чужими духами, официант пронёс мимо поднос с десертами, и всё вокруг было настолько обыкновенным, что до меня не сразу дошло. Напротив сидел мужчина в тёмном пиджаке, крупный, с тяжёлым подбородком. Рядом с ним женщина с большой брошью на груди, и брошь поблёскивала при каждом вдохе. Утром мать сказала, что мы идём на день рождения тёти Риммы. У тёти Риммы радикулит и телефон, который она берёт с третьего звонка. – Вы, наверное, Аркадий, – сказала я. – Аркадий Борисович, – поправила женщина с брошью и посмотрела на мать так, будто та привела бракованный товар. – Людмила Петровна, мама Аркадия, – заторопилась мать. – А это Ася. Логопед. Дети к ней в очередь стоят. Квартира своя, двухкомнатная, почти в центре. Чашка звякнула о блюдце громче, чем мне хотелось. – Мама. Выйдем на минуту. – Сиди. Людмила Петровна специально из области приехала. Аркадий

– Мама живёт у меня, значит её пенсия тоже моя, – Ольга сказала это ровно, будто зачитывала правило, выученное давно и наизусть. Лариса держала в руках пустую таблетницу. Пластиковая коробочка с ячейками по дням недели была пуста вся, до последнего отделения. Среда, четверг, пятница. – Когда кончились? – На той неделе. – И ты молчала. Сестра пожала плечами и отвернулась к плите. На сковороде шипело что-то с луком, запах стоял густой, домашний. Мать сидела у окна, сложив руки на коленях. Галина Ивановна, семьдесят восемь лет, в старом вязаном жилете поверх платья. Смотрела в стол и молчала, будто её здесь не было. – Мам, почему ты мне не позвонила? – Оля сказала, денег нет. Лариса работает в аптеке за прилавком восемь лет. Цену каждой упаковки знает наизусть. Таблетки от давления стоят триста сорок рублей. Без них у матери к вечеру поднимается до двухсот, и тогда остаётся одна дорога, и называется она скорая. – Я сейчас схожу и куплю. – Не надо, – Ольга обернулась от плиты. – Сама куплю

– Ты подделала мою подпись, – Лариса держала в руках письмо из ЗАГСа. Бумага дрожала. Мать сидела напротив, сложив руки на коленях. На кухне пахло борщом, который она варила каждый вторник. Обычный ритуал, обычный вечер. Только вот письмо в руках дочери было совсем не обычным. – Я не подделывала, – Валентина Петровна поджала губы. – Я просто помогла тебе принять решение, которое ты сама боишься принять. – Помогла? – Лариса положила лист на стол. – Здесь стоит моя подпись. Я этого заявления не писала и не подписывала. Ты взяла мой паспорт из ящика и пошла в ЗАГС. – А что я должна была делать? Смотреть, как ты гробишь свою жизнь с этим человеком? – мать махнула рукой. – Ты медсестра, ты умная женщина. А он кто? Водитель. Даже квартиры своей нет. Лариса молчала. Сергей действительно работал водителем. И квартиры у него не было. Они снимали двушку на окраине, платили пополам, и это было нормально. По крайней мере, ей так казалось. – Мама, ты понимаешь, что это преступление? – Какое преступ

– Развод – твоя вина, значит и дети твоя проблема. Я больше не буду забирать Кирилла по средам. Голос бывшей свекрови в трубке звучал буднично, как будто она сообщала о переносе поликлиники. Светлана стояла посреди кухни с полотенцем в руках, капли воды стекали на линолеум. – Валентина Петровна, подождите. Кирилл ждёт вас каждую среду. Он вчера ещё календарь проверял, отметил. – Он уже большой, переживёт. И вообще, хватит. Ты развелась с моим сыном, вот и живи как хочешь. Мы тебе больше ничего не должны. – А детям? – А дети теперь твоя забота. Ты же сама всё решила. Сама подала на развод, сама и расхлёбывай. В трубке щёлкнуло. Светлана медленно опустила руку. За окном моросил ноябрь, серый и вязкий. На подоконнике лежал недочитанный журнал, рядом – чашка с остывшим чаем. Она не стала перезванивать. Не стала писать сообщения. Просто стояла и смотрела, как закипает чайник. В голове крутилось: «Ты сама всё решила». А ведь она тянула почти год. Терпела, уговаривала, ходила к семейному псих