Тайная связь | НАТАША

– Куда тебе на море? – Гена даже не поднял глаза от телефона. – Ты в купальник не влезешь. Я стояла с утюгом в руке. Гладила его рубашки. Голубую, белую и ту, в клетку, которую он берёт только в Геленджик. Мы женаты двадцать три года. Последний раз я видела море в две тысячи девятнадцатом. Тогда мы ездили втроём, с Настей, и я купила себе купальник. Синий, с белой полосой. Надела его один раз. С тех пор Гена ездит один. Точнее, «с пацанами». Толян, Серёга и он. Десять дней в июле, каждый год. – Я же не про купальник, – сказала я. – Я про то, что хочу поехать. – Лариса, ну какое море. Ипотека. Ипотека у нас двадцать семь тысяч в месяц. Я знаю эту цифру наизусть, потому что каждое пятое число перевожу её сама. С карты, на которую приходит моя зарплата. Сорок одна тысяча в регистратуре поликлиники. Значит, после ипотеки от моей зарплаты остаётся четырнадцать тысяч. Их Гена забирает подчистую. Карта лежит у него в кошельке, а приложение он с моего телефона давно удалил, «чтобы случайно не

– Поль, ты завтра в семь сможешь? Мне Тимошу в сад, а Гранта опять не заводится. Регина даже не спросила, свободна ли я. Она никогда не спрашивала. Просто сообщала, где и во сколько я должна быть. Четыре года я замужем за её братом. А его сестру вожу три, с тех пор как она развелась. Сначала это было раз в месяц. Потом раз в неделю. А с сентября – три раза в неделю, как по расписанию. Её сад на другом конце района. Мне на работу в центр. Крюк выходит минут на сорок, если без пробок. С пробками – час. Я как-то села и посчитала. Я же бухгалтер, у меня привычка складывать всё подряд. Три поездки по сорок минут – это два часа в неделю. За полгода набежало почти пятьдесят. Двое суток жизни, которые я провела за рулём с чужими детьми и их мамой, говорящей по телефону. Бензин, кстати, тоже мой. За все эти месяцы Регина ни разу не предложила скинуться. Ни разу. – Ты же всё равно мимо едешь, – говорила она. И махала рукой. У неё был такой жест – ладонью в воздухе, будто отгоняет муху. Означал о

– Десять тысяч – это потолок, – сказал Витя и закрыл тетрадь. Тетрадь у него зелёная, в клетку, с надписью «Бюджет» на обложке. Тридцать лет он ведёт такие тетради. Первую завёл через неделю после свадьбы, в девяносто шестом. Записывал всё: хлеб, проездной, мои колготки. Сначала мне это даже нравилось. Хозяин, думала я. Надёжный. На самом деле это был контроль, только тогда я этого не понимала. – Лене подняли аренду, – сказала я. – Было двадцать восемь, стало тридцать три. Тимоше в сад ходить не в чем, куртка мала. Давай хотя бы пятнадцать. – У Лены муж есть. – Муж есть. Зарплата у мужа сорок. Он снова открыл тетрадь. Провёл пальцем по строчке. Палец у него короткий, с широким ногтем, и когда он так водит по цифрам, мне кажется, что он не читает, а пересчитывает меня саму. – Ипотека – двадцать восемь. Коммуналка – девять. Продукты – тридцать. Машина – восемь. На вклад – пятнадцать. Лене – десять. Твои сапоги в августе – шесть тысяч. Крем какой-то – тысяча двести. И где я тебе возьму ещ

– Опять свою химию глотаешь? – Зоя Андреевна стояла в дверях кухни и смотрела так, будто я держу не таблетку, а гранату с выдернутой чекой. Я запила таблетку водой и поставила белую пластиковую банку на подоконник. Там она и жила – между моей чашкой и горшком с фиалкой. Одна таблетка каждое утро, натощак, за полчаса до завтрака. Уже два года. Свекровь вошла в квартиру своим ключом. Как всегда. Мы со Стасом женаты четыре года, живём в квартире его бабушки – соседний подъезд с домом Зои Андреевны. Ключи она получила, когда мы уезжали в отпуск: цветы полить, за счётчиками присмотреть. Отпуск закончился, а ключи остались. Приходить она стала трижды в неделю, без звонка. «Я же мать, а не гости», – отвечала она, если я заикалась о том, что можно бы и предупреждать. Тут надо понимать одну вещь. Зоя Андреевна тридцать восемь лет проработала в регистратуре поликлиники. И с тех пор считает себя человеком из медицины. «Я при врачах всю жизнь, я насмотрелась», – это её главный аргумент. Насмотрела

– Ну и патлы отрастили, – Лидия Павловна повернула Тиму к свету за подбородок. – Девочка. Чистая девочка. Тима вывернулся и убежал в комнату. А я осталась стоять посреди кухни с салатницей в руках. Семь лет я слушаю, как надо воспитывать моего сына. Последние два года – про волосы. Свекровь тридцать лет проработала парикмахером. Женский зал, мужской зал, в девяностые держала своё кресло в подвальчике на Первомайской. И она искренне уверена: про волосы она знает всё. Про чужие – особенно. А у Тимы кудри. Настоящие, крупные, в моего отца. Мы отращивали их два года. Не из принципа – просто ему идёт. Ему самому нравится. Воспитательница в саду звала его «наш Есенин», и он гордился, хотя кто такой Есенин, понятия не имел. Каждую субботу мы приезжаем к свекрови на обед. Традиция, заведённая ещё до меня. И каждую субботу начинается одно и то же. – Жёлтая футболка? На мальчике? – В наше время таких в первом классе стригли под ноль. И правильно делали. – Дима в его возрасте выглядел как человек

– Ну что, Кира, как там твои бантики? – Тамара Ильинична поставила передо мной тарелку с картошкой и села напротив. Бантики. Так она называла мою работу с самой свадьбы, а прошло уже четыре года. Стоял конец августа, самый разгар свадебного сезона. Каждое воскресенье за этим столом. Я как-то от скуки посчитала: больше двухсот обедов, и почти на каждом – это слово. Я занимаюсь декором. Свадьбы, юбилеи, выпускные: арки, столы, цветы, текстиль. Седьмой год в этом деле, третий год – своя студия на первом этаже бизнес-центра, с вывеской, стойкой администратора и двумя сотрудницами. У Глеба, моего мужа, работа «нормальная»: инженер на заводе, трудовая книжка, отпуск по графику. У свекрови до пенсии тоже была нормальная – сорок лет в бухгалтерии, последние пятнадцать главбухом. И вот эта разница между нами ей покоя не давала. – Нормально, Тамара Ильинична. Шесть свадеб за месяц. – Шесть, – она кивнула так, будто я про шесть тарелок сказала. – Глебушка, а ты как? Премию дали? Глеб буркнул что-

– Твоего начальника я знаю лично, – сказала тёща и отложила вилку на край тарелки. Я как раз тянулся за хлебом и так и остался с протянутой рукой. Воскресный обед в середине марта, котлеты с пюре, Лариса разливает компот, Тимофей ковыряет горошек. Всё как обычно, и вдруг такое. – Виталия Семёновича? – переспросил я. – Виталика, – поправила Римма Аркадьевна. – Кольцова. Я у него классной была. В девятом «Б». Она достала из сумки футляр для очков, старый, коричневый, с потёртым замочком, и постучала им по столу. Раз, другой. Так она сорок лет стучала указкой по доске, сначала учительницей истории, потом завучем. Указку на пенсии пришлось оставить в школе, а привычка осталась при ней. – В пятницу у нас был юбилей школы, пятьдесят лет. Он пришёл. С цветами, между прочим. Узнал меня сразу. Лариса улыбнулась матери, и мне показалось, что немного виновато. Тёща у нас бывает каждое воскресенье. А с мая по октябрь я каждую субботу вожу её на дачу. Пятьдесят восемь километров в одну сторону, сто

– На похороны моей сестры ты не идёшь, – сказала свекровь. Был понедельник, вечер. Я стояла в прихожей в одном сапоге, второй держала в руке, собиралась в аптеку за успокоительным. Утром позвонила Галина, соседка тёти Нины по площадке. У неё был запасной ключ, она зашла, как всегда, занести хлеба, и нашла её. Нины Павловны ночью не стало. Тихо, во сне. Я хотела сразу ехать в Сосновку, но Гена отговорил: мама всё возьмёт на себя, она же родная сестра. И вот мама взяла. – Почему? – спросила я. – А что тут непонятного? Хоронит семья. Кровная родня. А ты у нас кто? Генина жена. Двадцать девять лет я «Генина жена». Раиса Павловна ни разу за всё это время не назвала меня по имени при чужих людях, и я привыкла, как привыкают к скрипучей двери. Но сейчас речь шла не обо мне. Нина Павловна была младшей сестрой свекрови. Одинокая вдова, детей бог не дал. Три года назад, в октябре, она оступилась на мокрых ступеньках у подъезда, и после перелома ходила уже только с палочкой, да и то по квартире.

– Свадебные фото я убрала из альбома, – сказала Эмма Витальевна и провела ребром ладони по странице, будто стирала с доски. Я стояла в дверях комнаты с блюдом в руках. Пирог с капустой я пекла дома с утра, а здесь только что разогрела в духовке. Варя сидела рядом с бабушкой на диване, блокнот на коленях. На лето им задали родословное древо, и дочь приехала сюда за «старинными карточками». Сава в тот день гостил у приятеля по садику. – Как убрали? – спросила я. – Куда? – Место понадобилось. Альбом не резиновый. Одиннадцать лет я замужем за её сыном. Каждое воскресенье мы обедаем в этой квартире, и дважды в год я привожу свекрови пачку отпечатков. Телефонам она не верит. «Что в телефоне – того нет, – говорит. – Есть только то, что в альбоме». Сама снимаю, сама отбираю, сама плачу в фотосалоне и подписываю на обороте карандашом. За всё время набралось больше шести сотен. Так уж повелось, что в этой семье фотографирую я. На днях рождения, на даче, на утренниках. Родион вечно забывает телеф

– Племянницу замуж выдам за своего знакомого, – сказала тётя Римма в трубку и подмигнула мне через стол. – Да, за Геннадия. Вопрос решённый. Я поперхнулась компотом. Мама тут же принялась разглаживать салфетку, хотя та и так лежала ровно. Мне двадцать девять. Я провизор, почти семь лет стою за первым столом в аптеке на Садовой, и до этого воскресенья была уверена, что мужа себе буду искать сама. Но у тёти было другое мнение. А подкрепляла она его всегда одинаково: стучала перстнем по столешнице. Тук. Будто печать ставила на документ. – Тётя Римма, какой Геннадий? – спросила я, когда она положила телефон. – Геннадий Борисович. Автосервис у него на Заводской, два бокса, дом за городом. Сорок семь лет, разведён, мужчина основательный. – Он старше меня на восемнадцать лет. – И что? Зато не мальчик. Тебе скоро тридцать, Уля, а ты всё со своими таблетками. Кому ты нужна будешь через пятилетку? Сама тётя развелась ещё в нулевых и с тех пор устраивала чужие судьбы. А мама молчала, потому что п