ЛЕШИЙ

Летом 1984 года в небольшую деревню Берёзовку приехал молодой участковый Сергей, которого направили туда после нескольких лет службы в районном центре. Деревня находилась далеко от большой дороги, среди полей, берёзовых рощ и невысоких холмов, и жизнь здесь казалась спокойной, почти неподвижной. По утрам люди выходили на огороды, днём в конце улиц гремели старые мотоциклы, к вечеру на дорогах появлялись стада коров, а после заката деревня быстро затихала. Сергей должен был прожить здесь всё лето, помогая местному участковому, который заболел и на несколько месяцев выбыл из работы. Он снял комнату у женщины по имени Анна Павловна и уже в первые дни заметил, что жители деревни стараются не говорить о некоторых вещах прямо. Среди них была одна странность, которая сначала показалась Сергею обычным деревенским суеверием. В центре Берёзовки, на перекрёстке двух улиц, стоял старый пустой дом. Он не выглядел особенно страшным. Дом был небольшой, с покосившейся крышей и тёмными ставнями. За дом

Гроза ушла так же внезапно, как пришла. Ещё несколько минут назад над деревней стоял сплошной гул, молнии одна за другой вспыхивали за мокрыми крышами, а дождь бил по стёклам с такой силой, будто кто-то бросал в окна пригоршни мелких камней. Потом гром отступил куда-то за лес, ливень начал слабеть, и в домах стало слышно, как вода стекает с крыш. В такие минуты люди обычно открывали окна, чтобы впустить прохладный воздух, выходили на крыльцо, смотрели на тёмное небо и обсуждали, не повалило ли где-нибудь ветром деревья. Но в деревне Липовке после грозы никто не спешил открывать двери. Напротив, хозяйки проверяли засовы, отодвигали занавески от окон и следили, чтобы дети не подходили близко к стеклу. Мужчины, только что выбежавшие во дворы убрать вещи, которые могло унести ветром, возвращались обратно. Даже собаки, обычно беспокойно метавшиеся во время грозы, после последнего грома замолкали и уходили в конуры. В Липовке существовало правило, которое знали все. После большой грозы нельз

Есть на старых кладбищах места, которые со временем перестают казаться частью обычного мира. Не потому, что там обязательно происходит что-то страшное, а потому, что человек слишком долго смотрит на одно и то же и начинает замечать то, чего раньше не видел. За двадцать семь лет работы смотрителем мне довелось знать кладбище лучше, чем собственный двор. Я помнил, где весной первой сходила вода, в каком месте после дождей проседала земля, где старые липы начинали шуметь ещё до того, как ветер доходил до остальных деревьев. Я знал почти все могилы на старом участке и мог по памяти восстановить расположение тех, чьи таблички давно сгнили или исчезли. Но была одна женщина, которую я годами видел у кладбищенской ограды и так и не понял, кто она была. Всё началось в конце ноября, когда снег ещё не лёг по-настоящему, а земля ночью уже схватывалась тонкой коркой. Вечерами темнело рано, и после шести кладбище почти полностью пустело. В тот год я часто задерживался допоздна из-за ремонта старой ч

Есть дома, которые пустеют постепенно: сначала из них уезжают люди, потом перестают топить печь, во дворе зарастает тропинка, на окнах появляется серый налёт, а спустя несколько лет от прежней жизни остаются только стены. Но этот дом словно не хотел становиться пустым. Я впервые увидел его поздней осенью, когда ехал через старую деревню, давно почти исчезнувшую с карты. Уже смеркалось, моросил мелкий дождь, и дорога блестела под светом фар. Большинство домов стояли тёмными, с провалившимися крышами и заросшими дворами, а один почему-то сразу привлёк моё внимание. В нём не было ничего особенного — обычная деревянная изба под низкой крышей, потемневшие от времени стены, старые наличники. Только в одном окне двигался свет. Не яркий электрический, а тёплый, дрожащий, будто от лампы или свечи. Я остановил машину и несколько минут смотрел на дом. Свет то становился ярче, то слабел, словно кто-то ходил внутри и время от времени закрывал источник света собой. Я решил, что в доме кто-то живёт.

В тайге бывают места, которые не хочется запоминать. Не потому, что там произошло что-то страшное, а потому, что после них в памяти остаётся странное ощущение: будто ты побывал там, где человеку находиться не положено. Я понял это однажды в конце сентября, когда несколько дней подряд ходил по северному участку леса, проверяя старые делянки и заброшенные лесные дороги. Стояла та самая осенняя погода, когда тайга уже начинала темнеть, но настоящие холода ещё не пришли. По утрам над низинами лежал молочный туман, днём солнце ненадолго пробивалось сквозь облака, а к вечеру лес наполнялся влажным запахом прелой хвои, грибов и холодной воды. В тот день я возвращался к зимовью один и решил срезать путь через старый кедровник. Дорогу я знал хорошо. Она шла вдоль небольшого ручья, потом поднималась на сухой увал и выводила прямо к избушке. Ничего сложного, часа полтора ходу. Но примерно через сорок минут я заметил впереди тропу, которой раньше там не было. Сначала даже не придал этому значения.

В старину существовало время суток, к которому крестьяне относились почти так же настороженно, как к глубокой ночи. Это был полдень — час, когда солнце поднималось высоко над полями, воздух становился тяжёлым от жары, а работа на земле ненадолго замирала. Именно с этим временем связывали загадочное существо, которое называли Полудницей. О ней рассказывали по-разному. Где-то её представляли высокой девушкой в белой одежде с длинными волосами, где-то — женщиной с пугающим лицом, а иногда Полудница вообще не имела определённого облика. Она могла появиться посреди поля, возле реки, на дороге или среди высокой травы. Но почти во всех историях её связывали с одним временем — полуднем. Сегодня Полудницу часто называют злым духом, который мучает людей и может погубить случайного путника. Однако её первоначальный образ был гораздо сложнее. Она появилась не просто как очередной персонаж страшных историй. За этим поверьями стояли реальные опасности, тяжёлая крестьянская работа и древнее отношение

В лесу нашли дорогу, которой не было на картах. Она появилась после сильной грозы в конце сентября, когда несколько дней подряд шли холодные дожди, а ветер ломал старые сосны и таскал по деревне мокрые листья. Дорогу обнаружил лесничий Николай Воронцов, когда объезжал участок после ночного ливня. Он знал этот лес почти сорок лет и мог пройти его без компаса, по одному только направлению оврагов, старым вырубкам и характерным изгибам ручьёв. Поэтому сначала он решил, что просто ошибся. Между двумя кварталами леса действительно могла образоваться просека, если где-нибудь работала техника. Но чем дальше он ехал, тем сильнее становилось ощущение, что перед ним находится что-то невозможное. Дорога была старая, широкая, покрытая серой глиной и мелким щебнем. По краям росли взрослые берёзы, которым было не меньше пятидесяти лет, а кое-где прямо посередине полотна пробивались толстые корни. Казалось, по ней перестали ездить много десятилетий назад. При этом на поверхности отчётливо виднелись с

Дом на другом берегу озера сгорел сорок лет назад, но каждую ночь там загорался фонарь. Я узнал об этом совершенно случайно, когда приехал в деревню на несколько недель после смерти деда. Дом достался мне по наследству, и, хотя я не собирался там жить, нужно было разобрать вещи, привести в порядок документы и решить, что делать с участком. Деревня стояла на краю большого лесного озера. Летом здесь было довольно оживлённо: приезжали рыбаки, дачники, на берегу сушились сети, у старого причала постоянно кто-нибудь возился с лодками. Но в конце октября всё менялось. Дома пустели, дороги размокали от дождей, над водой почти каждое утро лежал густой туман, а после наступления темноты деревня словно исчезала из окружающего мира. Мой дед любил это место именно за такую тишину. Он прожил здесь почти всю жизнь и никогда не хотел переезжать в город. Я помнил его дом ещё с детства: деревянный, потемневший от времени, с низкими потолками, старой печью и окнами, из которых хорошо было видно озеро. В

За годы работы в лесу я ночевал, где придётся. В избушках, поставленных ещё до войны, в пустых зимовьях, под навесами, в палатках на берегах рек и даже в старых сторожках, где давно никто не жил. Обычно ночлег в тайге запоминается по вполне обычным причинам: сильный мороз, дождь, который барабанил по крыше до самого утра, волчий вой где-то далеко или треск дерева, от которого среди ночи кажется, будто кто-то ходит вокруг. Но был один кордон, о котором я никогда не рассказывал охотно. Он стоял в стороне от дорог, почти у самой границы моего участка, и днём ничем не отличался от десятков других лесных изб. Там была небольшая сторожка, сарай, старый колодец и баня, давно покосившаяся набок. Место казалось спокойным. Слишком спокойным, чтобы сразу заподозрить что-то странное. Только ночью кордон становился другим. Впервые я оказался там поздней осенью. Дождь начался ещё утром и к вечеру перешёл в мокрый снег. Дорогу размыло, просека раскисла, и к месту я добрался уже в сумерках. Я хорошо

В старых деревнях существовало множество правил, происхождение которых давно забыли даже те, кто продолжал их соблюдать. Нельзя было оставлять нож на столе остриём к двери, нельзя было пересчитывать деньги после захода солнца, нельзя было выносить мусор поздним вечером и, конечно, нельзя было свистеть в доме. Но среди всех этих примет была одна, которую особенно строго соблюдали мужчины, часто ходившие в лес. После заката в лесу не свистели. Не потому, что боялись потревожить зверя не потому, что считали свист дурной привычкой и даже не потому, что этого требовала какая-нибудь церковная традиция. Старики говорили, что дневной лес и ночной лес — это не совсем одно и то же место. Пока солнце стоит над верхушками деревьев, человек ещё может считать лес своей территорией. Но после того, как последний свет исчезает между стволами, граница меняется, и тогда лучше не привлекать к себе внимания. Особенно свистом. Потому что лес, если услышит его, может ответить. В одной деревне, стоявшей у са