Радим Борисов

Я всю жизнь считала мужа человеком невнимательным. А в июне разобрала кладовку и села на пол прямо там, среди вёдер. Слава у меня молчун. Не угрюмый, не злой, а именно молчун, из тех, кого в компании спрашивают: а ты чего всё молчишь. За все наши годы он не сказал мне ни единого красивого слова. Ни разу. Он и обычных-то слов тратит немного. Придёт с гаража, помоет руки, сядет и на весь вечер выдаст несколько фраз, половина которых будет про машину. Познакомились мы на танцах в клубе, и там он тоже молчал. Пригласил, протанцевал два танца, проводил до калитки и сказал только, что зайдёт в среду. И зашёл. Цветы дарил дважды: на свадьбу и когда я вернулась из роддома с дочкой. Оба раза, подозреваю, ему подсказали. Даты он не помнит принципиально. Наша с ним годовщина для него такой же день, как любой соседний в календаре. Я первые годы обижалась страшно. Накрывала стол, ждала, намекала, а он приходил, ел и садился чинить пылесос. Особенно горько было на десятилетие свадьбы. Я тогда взяла

Внучка уехала учиться, и я стал раз в месяц отправлять ей посылки. За полгода я не услышал от неё ни одного спасибо. Катя у нас одна. Дочь родила её поздно, растили мы её всем составом, и половину своего детства она провела у нас, потому что родители работали. Поступила она в областной город, на бюджет, и это было у нас событие года. Мы с женой ходили гордые, как будто поступили сами. Провожали мы её всей роднёй. Отец вёз вещи на машине, мать плакала всю дорогу, а я сидел сзади с сумками и молчал, потому что говорить мне было нечего. Общежитие ей дали сразу. Комната на четверых, кухня в конце коридора, вахта внизу, всё как положено. Уехала она в конце августа, а в сентябре я собрал первую коробку. Идея была моя. Жена говорила, что там всё есть, магазины на каждом углу, и что нечего позориться со своими банками. Я настоял. Мне казалось, что человек, который учится в чужом городе, должен хотя бы есть по-человечески. Я и сам когда-то жил в общежитии, в другом городе и в другие времена, и

Сын нашёл покупателя на мою машину и привёз его в субботу. Деньги уже лежали на капоте, когда я сказал, что передумал. Машина у меня старая. Настолько старая, что молодые люди на неё оборачиваются и улыбаются, а мои ровесники узнают с одного взгляда и начинают вспоминать. Стоит она в гараже, в кооперативе за железной дорогой, и на ходу бывает через раз. Гараж этот я строил сам, ещё когда их только начали давать от завода. Половину блоков перетаскал на себе, и стены у меня до сих пор ровнее, чем у соседей. Я её завожу раз в месяц, прогреваю, слушаю и глушу. Иногда выкатываю на площадку и мою, хотя ездить мне, если честно, особенно некуда. Дело не в том, что я боюсь дороги. Дорогу я знаю получше многих. Дело в том, что ездить стало не за чем: на дачу нас возит сосед, а по городу проще на автобусе. Купил я её в тот год, когда сын пошёл в старшие классы, и с тех пор мы с ней не расставались. На ней мы возили картошку с участка и возвращались с полным багажником яблок. На ней ездили на мор

Тридцатого сентября я отпустила своего повара со смены на полтора часа раньше. И, кажется, этим всё испортила. Что было раньше, коротко. Пекарня у меня на углу Береговой и Юбилейной, печь ставил дед, зал устраивал отец, а держу это место я. Первого октября мы открываем вечерний зал: на кухне Артём, в зале моя учительница, на кассе Пётр Ефимович. Учительница эта, Тамара Ильинична, сдаёт Артёму комнату, пишет мне меловую доску у входа и денег за это брать отказывается. А ещё она заказала у меня торт по рецепту своей матери на тридцатое сентября, для человека, с которым не разговаривала пятнадцать лет. Дальше по порядку. Утро тридцатого началось как обычно, затемно, с теста и с первой партии хлеба, и до прихода гостей всё шло ровно. А вскоре после открытия Тамара Ильинична привела ко мне женщину, которую я видела первый раз в жизни. Женщина была небольшая, сухая и очень прямая, с дороги, но причёсанная, и держалась она так, будто пришла не в пекарню, а на приём. Усадили мы их за столик у

Я впервые в жизни отказала дочери. Положила трубку, села на табуретку в прихожей и просидела так до темноты, не включая свет. Дело было в субботу, в конце февраля. Оля позвонила и попросила посидеть с Тимкой ещё и в выходные, потому что они с мужем собрались на два дня к его родне. Просьба была обычная. Такие просьбы я выполняла два года подряд, не задумываясь и не считая. А тут я услышала собственный голос, который отвечает: нет, Оль, в эту субботу не смогу. Началось всё за два года до этого, когда Тимка пошёл в первый класс. Школа у них через двор от моего дома, а от их новостройки до школы двадцать минут на автобусе, и поэтому решение напрашивалось само. Забирать его после уроков стала я. Кормить, делать с ним уроки, гулять, дожидаться родителей. День у меня складывался так. В половине первого я выходила из дома, к часу стояла у школьного крыльца, а домой мы шли через двор, мимо киоска с мороженым, где каждый раз были переговоры. Оля тогда обещала: мам, это на месяц, мы только устр

Тридцатого сентября в моей квартире оказались два человека, которые не должны были встретиться. Оба ночевали под одной крышей. Что было раньше, коротко. Комнату в своей двушке я сдала весной повару Артёму, и живёт он у меня пятый месяц. С тех пор в моей жизни поменялось столько, что перечислять долго: я пишу меловую доску в пекарне на углу, помирилась с дочерью и завтра выхожу работать в зал, чего в моём возрасте никто не ждал. Мать его, Галина Петровна, приехала из Барнаула на открытие вечернего зала тайком от сына, и я обещала молчать. А ещё в этот самый день я позвала к себе дочь с мужем, с которым не разговаривала пятнадцать лет, потому что у него день рождения. Дальше по порядку. Поезд пришёл рано утром, и на перроне я оказалась, как все встречающие: слишком рано и не у того вагона. Вагон её оказался в другом конце состава, и пока я шла вдоль поезда, успела вообразить всё: и что не узнаю её, и что она осталась дома, и что я вообще зря во всё это ввязалась. Галина Петровна оказала

Соседка сверху топала каждый вечер, и люстра у меня в комнате отзывалась. Я поднялась к ней ругаться, а домой вернулась в двенадцатом часу. Началось это весной, когда над нами въехала новая жиличка. До неё там жила тихая пара с котом, и за все годы я слышала от них разве что скрип двери на балкон. А тут с апреля пошло: ровно после шести сверху начинало бухать. Не мебель двигали, нет. Бухало ритмично, с оттяжкой, будто наверху прыгала целая рота в валенках. Первый раз я даже вышла на балкон посмотреть, не ремонт ли у них. Ремонта не было, был вечер, и в окнах наверху горел свет. Сначала я терпела. Я вообще из тех, кто терпит до последнего, а потом уже не может совсем. Потом стала стучать по батарее черенком от швабры. Наверху на минуту замирало, и я успевала подумать, что вот, дошло, и тут же начиналось снова. Вечер у меня устроен просто. Ужинаю я рано, потом сажусь к телевизору, а позже беру вязание и слушаю передачу вполуха. И вот эти три часа, единственные мои часы за весь день, кто

Учиться работать на кассе он пришёл в костюме и при галстуке. А через три дня перестал приходить совсем. Что было раньше, коротко. Пекарня у меня на углу Береговой и Юбилейной, печь в ней ставил ещё дед, зал устраивал отец, а держу это место я. В начале октября мы открываем вечерний зал: несколько столиков, три вечера в неделю, суп и горячее готовит мой повар Артём. В зале будет пожилая учительница, которая третий месяц пишет мне меловую доску у входа, а на кассе я поставила Петра Ефимовича. Пётр Ефимович ходит ко мне за хлебом с молодости, ему под восемьдесят, и за столик у нас он не садится никогда. Дальше по порядку. Про кассу мы договорились ещё в августе, и договорились легко, чему я тогда удивилась. Идея была не моя, а Артёма. Он сказал, что вечером в зале нужен кто-то, кого гость знает в лицо, иначе люди будут чувствовать себя как в столовой при вокзале. Я перебрала всех, кого могла позвать, и остановилась на человеке, который бывает у меня чаще, чем иные родственники видятся м

Родственник приехал к нам на три дня, а уехал через месяц. И я, честно говоря, не хотел, чтобы он уезжал. Зовут его Виктор, он двоюродный брат моей жены и живёт в Кинешме. Виделись мы в последний раз на свадьбе его дочери, а было это давно. Позвонил он в августе и объяснил, что приедет в наш город по делам и что ему негде остановиться. Жена ответила «конечно», не спросив меня, и была права, потому что я ответил бы так же, только медленнее. Приехал он в субботу, с чемоданом на колёсиках и с коробкой пастилы, и первым делом снял в прихожей ботинки и поставил их аккуратно, носами к двери. По этой мелочи я понял, что человек воспитанный и что нам будет неудобно. Неудобно вышло не так, как я думал. Он не шумел, не грязнил и не лез в наши разговоры. Он просто был. Квартира у нас двухкомнатная, и гостю мы постелили в большой, на диване. Диван стоит прямо напротив экрана, а телевизор я включаю каждый вечер, и с того дня эта привычка кончилась. То есть включать его я мог. Но смотреть кино в ко

Внука мне оставили на восемь часов и выдали инструкцию на трёх листах. Листы я потерял сразу. Дело было в субботу. У сына с невесткой намечалась свадьба у её подруги, за городом, с ночёвкой, и билет на такое мероприятие с годовалым ребёнком не берут. Бабушка наша, то есть моя жена, как назло уехала к сестре в Ростов на две недели, и очередь дошла до меня. Невестка сомневалась до последнего. Я это видел по тому, как она в четверг спросила меня трижды, точно ли я справлюсь, и каждый раз другими словами. Инструкцию она писала при мне, в четверг вечером, сидя за нашим столом с ноутбуком. Печатала, перечитывала, добавляла и снова перечитывала, и лицо у неё было как у человека, сдающего смену на опасном производстве. Сын в это время чинил у нас кран и делал вид, что происходящее его не касается. Он вообще человек мирный и в спорах между мной и женой держит нейтралитет, за что ему отдельное спасибо. — Пап, вы правда не боитесь? — Чего мне бояться, я своих двоих вырастил. — Вы их растили, ког