Царский Кот. Истории для всех.

— Морозы нынче лютые пошли, Игнат, того и гляди, стволы деревьев звенеть начнут от стужи, — Данила Кузьмич неторопливо отхлебнул горячий травяной настой из закопчённой железной кружки, щурясь на раскалённую печную дверцу. — Тайга всегда зимой строгая, Кузьмич, к ней с большим почтением нужно относиться, — мягко отозвался Игнат Северов, подкидывая в топку тяжелые смолистые поленья. — Третий сезон здесь совсем один зимую, а всё как в самый первый раз присматриваюсь к каждому шороху, к каждой упавшей веточке. — Присматривайся, не присматривайся, а зверь нынче изворотливый пошёл, всё норовит свою выгоду найти, из чужого капкана приманку утянуть, — проворчал старый промысловик, с глухим стуком опуская кружку на скоблёный деревянный стол. — Ладно, пойду я, пока вечерняя метель не поднялась, а то тропу до поселка совсем переметёт, дорогу потеряю. — Доброго пути тебе, и будь осторожнее возле старых выработок, там порода совсем хрупкая стала после твоих осенних закладок, — напутствовал егерь,

— Ты бы, Архип, не торопился к ночи в чащу соваться. Ветер поднимается, верхушки сосен вон как гудят, словно жалуются на что-то, — глухим, простуженным басом произнес старый объездчик Игнат, поправляя съехавшую на густые брови меховую шапку и зябко кутаясь в воротник овчинного тулупа. — Ничего, Игнат, мне тут ходу всего ничего, засветло управлюсь, если шаг прибавлю, — отозвался Архип Северов, тщательно затягивая кожаные ремни на тяжелом походном рюкзаке, который верой и правдой служил ему не один десяток лет. — Дома печь со вчерашнего дня не топлена, выстыла изба, да и тоска берет на зимовье сидеть, когда ноги сами в дорогу просятся. — Дело, конечно, твое, сил у тебя в достатке, — вздохнул старик, опираясь на суковатую палку. — Только береги себя. Лес нынче неспокойный стоит, морозы жмут лютые, серые хозяева тайги совсем близко к человеческим тропам жмутся. Голод не тетка, сам знаешь. — Пусть жмутся, нам делить нечего. Мы с ними друг другу не мешаем, если правила лесные уважать, — мяг

— Деда, а почему тайга ночью так тяжело вздыхает? — тихий детский голосок нарушил уютную тишину бревенчатого зимовья. — Это не тайга, Ванюша. Это мороз по деревьям бродит, старые ветки кутает, чтобы им теплее спалось, — ответил Игнат Северов, аккуратно подкладывая в печь березовые поленья. — Дерево, оно ведь тоже живое. Ему зимой зябко, вот оно и потрескивает, с боку на бок переворачивается. — А зверям там каково? — мальчик забрался с ногами на широкую лавку, кутаясь в пуховую шаль. — Им ведь никто печку не истопит. — У них, внучек, своя печка — шуба пушистая да лапы быстрые. Тайга никого просто так не обидит, если к ней с уважением относиться. Спи давай, завтра чуть свет пойдем капканы на соболя проверять… то есть, лыжню топтать будем. Поздно уже. Игнат поправил тяжелое суконное одеяло, укрывая внука, и присел у тускло горящей керосиновой лампы. Он жил в этом старом зимовье уже третью зиму. Места здесь были глухие, суровые, но невероятно красивые. Огромные кедры подпирали тяжелое св

— Дед, ты меня слышишь? Приём. Говорю, метель собирается знатная, синоптики обещают небывалый снегопад. Ты бы не ходил сегодня на дальний кордон, а? Сидел бы в зимовье, печь топил. Приём. — Слышу тебя, Захарка, не кричи в микрофон, оглушишь старика, — раздался из старенькой рации хрипловатый, но бодрый голос Аристарха Матвеевича. — Я только до кривой сосны дойду, капканы старые сниму, да вернусь. Дымок куда-то запропастился со вчерашнего вечера, вот что меня тревожит. Ушёл за белкой и с концами. Пойду, посвищу его. — Дед, я тебя прошу, будь осторожнее. Дымок — пёс умный, сам дорогу найдёт. А у тебя суставы ноют на непогоду. Если что, вызывай, я сразу на снегоходе выеду. Конец связи. — Не учи учёного, внучок. Сам знаю, когда чай пить, а когда валенки надевать. Конец связи. Аристарх Матвеевич отложил рацию на грубо сколоченный деревянный стол, поправил шапку-ушанку и тяжело вздохнул. Ему шел семьдесят пятый год, но тайга не отпускала его от себя. Он жил в этом зимовье сколько себя помни

— Ты бы не трогал его, Игнат. Зверь есть зверь, тем более такой, — глухо произнес старик Тимофей, опираясь на суковатую палку и с тревогой вглядываясь в темный угол сарая. — Он не простой зверь, Тимофей Ильич, — тихо ответил Игнат, осторожно ставя на деревянный пол миску с теплой похлебкой. — Ты посмотри на него. Он ведь даже не скалится. Смотрит так, будто всю жизнь меня знал. — Мало ли кто как смотрит, — покачал головой отшельник, плотнее запахивая телогрейку. — Не к добру это, когда лесной хозяин к человеческому жилью выходит, да еще и не по своей воле. Беду он принесет на кордон, вот помяни мое слово. Игнат Воронцов, сорокасемилетний егерь, живущий уединенно на берегу реки Мура, лишь тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от незваного гостя. В углу, на охапке свежего сена, лежал крупный волк. Его густая шерсть свалялась, дыхание было тяжелым и прерывистым от долгого истощения, но глаза — ясные, желто-янтарные — следили за каждым движением человека с удивительным спокойствием. На шее

— Метель собирается, Тимофей. Не стоит тебе сегодня идти за перевал, — голос егеря Данилы Корнеева звучал глухо из-за плотно повязанного шерстяного шарфа. — Мне нужно, Данила. Десять лет прошло, а меня всё тянет туда, к каменной осыпи. Я должен проверить дальний распадок, пока снег окончательно не закрыл тропы, — Тимофей Аксёнов поправил лямки тяжёлого рюкзака, вглядываясь в свинцовое небо. — Ты всё ищешь то, чего давно нет. Природа не прощает ошибок, сам знаешь. Никто бы не смог продержаться там, среди скал, когда земля ушла из-под ног. Оставь прошлое в покое. — Я знаю, что ты думаешь обо мне. Но сердце не на месте. Я пойду. Ожидайте меня к исходу третьих суток, если пурга не задержит. — Береги себя, охотник, — вздохнул егерь, провожая взглядом одинокую фигуру, медленно растворяющуюся в морозной дымке. Тимофей шёл размеренным шагом, прокладывая путь через глубокие сугробы. Снегоступы мягко проваливались в пухлый наст, оставляя за собой ровную цепочку следов. Зимняя тайга дышала холод

— Ты туда не ходи, Тимофей. Гиблое это место, — прохрипел старый охотник Макар, поправляя съехавшую на лоб пушистую шапку. — Там еще с тех времен, как геолог пропал, нечисто. А теперь еще эта пятнистая стража появилась. — Да брось ты сказки рассказывать, — мягко ответил Тимофей, поправляя ремень на плече. — Обычный зверь. Просто место себе облюбовала, вот и сидит. — Обычный дикий зверь на людей кидается или убегает прочь, а эта стоит и смотрит. Проклятая она хранительница, помяни мое слово. Вагончик тот восемнадцать лет пустует, а она словно стережет чью-то тайну. Тимофей лишь покачал головой, свистом подозвал свою старую лайку Бурана и неспешно зашагал по глубокому снегу в сторону дальнего кордона. Тайга встретила его привычной звенящей тишиной, прерываемой лишь мерным скрипом шагов да редким потрескиванием промерзших сосновых веток. Морозный воздух обжигал щеки, но внутри охотника разливалось привычное тепло от единения с этим бескрайним белым безмолвием. Он шел по своему участку,

— Виктор, прием, как слышишь меня? — голос Марины тонул в треске старой рации, пока ветер хлестал по лицу ледяной крошкой. — Слышу тебя, Марина, но с перебоями, — донесся сквозь шипение эфира хрипловатый бас егеря. — Метель расходится не на шутку. Бросай обход Седьмого участка, возвращайся на кордон. Заметает так, что к вечеру тропу совсем потеряем. — Поняла тебя, Витя. Я уже поворачиваю. Тут снега по колено, иду на широких лыжах, но ветер сбивает с ног. Буду у тебя через пару часов, если рация сядет — не теряй. — Добро. Жду. Чайник на печи. Конец связи. Марина опустила рацию в глубокий карман теплой куртки и поправила съехавший капюшон. Тайга шумела сурово, протяжно, словно огромный живой организм, готовящийся к долгой и холодной спячке. Деревья раскачивались, скрипели промерзшими стволами, а снег падал так густо, что в десяти шагах уже терялись очертания привычных ориентиров. Женщина глубоко вдохнула морозный воздух, пахнущий хвоей и чистотой, и с силой оттолкнулась палками, направ

— Дедушка, ты бы не ходил сегодня к реке, — поеживаясь от пронизывающего ветра, произнес Данил, поправляя съехавшую на лоб кроличью шапку. — Ветрено очень, да и мороз к вечеру крепчает. Слышишь, как деревья скрипят? — Ничего, внучок, лес свои порядки знает, а мы свои, — мягко ответил Егор Тимофеевич, опираясь на крепкую суковатую палку. — Мне только старые тропы проверить надобно, да на воду посмотреть. Лед нынче хрупкий, неспокойный. Ты ступай в избу, печь растопи. А я мигом обернусь. — Смотри, осторожнее там! Наст проваливается, того и гляди ногу подвернешь, — крикнул мальчик вслед, уже поворачиваясь к бревенчатому дому, из трубы которого вился сизый дымок. — Иди, иди, не ворчи, — усмехнулся в седые усы старик, поправляя тяжелый овчинный тулуп. — Я в этих местах каждый прутик наизусть помню. Зимняя тайга дышала холодом и величием. Огромные ели, укутанные пушистым снегом, напоминали древних стражей, безмолвно охраняющих покой этих мест. Снег под валенками скрипел размеренно и гулко,

— Ты маршрут сегодня не меняешь, Матвей? — зашипела рация голосом Дарьи Кулагиной, егеря с соседнего участка. — Обещают непогоду к вечеру, небо вон как хмурится, тучи тяжелые, серые собираются за перевалом. — Не меняю, Даша, — ответил Матвей Соснин, поправляя лямку тяжёлого брезентового рюкзака. — Пройду по распадку до Змеиного ручья и обратно. Чувствую я, неспокойно там сегодня. Следы вчера странные видел, чужие. Вроде человеческие, но идут так, будто таятся. — Осторожнее давай, — в голосе Дарьи послышалась искренняя тревога. — У нас молодые стажёры на той неделе практику проходили, могли инвентарь забыть. Лес сейчас осенний, тихий, но обманчивый. Возвращайся засветло, на кордоне чай заварю с чабрецом и брусникой. — Добро. До связи, Даша. Жди к ужину. Матвей отключил рацию и глубоко вдохнул прохладный воздух. Тайга пахла прелой листвой, сырым мхом и смолой вековых кедров. Этот лес был для него домом уже много лет. Он знал здесь каждую тропинку, каждый изгиб ручья, каждую звериную нор