Дом, где всё слышно

После похорон Бориса собака три недели ждала его у двери. Каждый вечер около семи Рой вставал с коврика, подходил в прихожую и ложился напротив входной двери. Иногда поднимал голову на звук лифта. Иногда тихо поскуливал, когда кто-то останавливался на площадке. Людмила не выдерживала. — Не придёт он, — говорила она. — Всё. Понимаешь? Рой смотрел на неё и снова укладывал голову на лапы. Хуже всего было то, что он, кажется, не понимал. А может быть, понимал гораздо лучше неё. Борис принёс Роя домой восемь лет назад. Людмила была категорически против. — Только через мой труп. — Посмотри какой. — Я посмотрела. — Он маленький. — Пока. Щенок сидел у Бориса под курткой, высунув морду, и выглядел совершенно безучастным к семейному конфликту. — На даче будет жить. Людмила рассмеялась. — Конечно. А зимой в гостинице? Через неделю щенок спал возле их кровати. Через месяц у него была отдельная корзина игрушек. Через год Людмила рассказывала соседке: — Борис эту собаку совершенно разбаловал. Хотя

— Мам, а почему у Виктора Андреевича ключи от твоей квартиры? Галина Сергеевна продолжала чистить яблоко. — Потому что я ему дала. — Я поняла, что он их не украл. Дочь стояла возле кухонного стола и явно пыталась говорить спокойно. Получалось плохо. — Я спрашиваю: зачем? — На всякий случай. — Какой ещё случай? Галина Сергеевна отрезала кусочек яблока и наконец посмотрела на дочь. — Лен, тебе сорок восемь лет. Ты правда хочешь, чтобы я объяснила значение выражения «на всякий случай»? — Мам, не шути. У совершенно постороннего мужчины есть ключи от твоей квартиры. Вот здесь Галина Сергеевна нахмурилась. — Он не посторонний. — А кто он тебе вообще? Вопрос прозвучал резче, чем дочь, наверное, собиралась. Галина Сергеевна положила нож. — Хороший вопрос. Сейчас расскажу. Виктора Андреевича Елена знала почти всю жизнь. Точнее, знала о его существовании. В детстве он несколько раз приходил к ним домой. Высокий, громкий, всегда с какими-нибудь смешными историями. Отец называл его Витькой, мама

— Мам, я ресторан забронировала на двадцать человек. Валентина Аркадьевна подняла глаза от чашки. — Зачем? Дочь даже рассмеялась. — Как зачем? У тебя семидесятилетие. — Это я помню. — Ну вот. — А ресторан зачем? Теперь уже Светлана перестала улыбаться. — Мам, мы же обсуждали. — Вы обсуждали. — Все будут: мы, Саша с Олей, внуки, тётя Нина, твои подруги… Валентина Аркадьевна поставила чашку на стол. — Свет, отмени. Дочь посмотрела на неё так, будто услышала что-то гораздо серьёзнее. — Ты чего? — Ничего. — Настроения нет? — Есть. — Ты себя плохо чувствуешь? — Прекрасно. — Тогда что случилось? Валентина Аркадьевна улыбнулась. — Я не хочу праздновать семидесятилетие в ресторане. И вот после этого семья решила, что с мамой явно что-то не так. Вообще юбилей начали планировать без неё примерно за два месяца. Не из плохих побуждений. Наоборот. Дети хотели сделать красиво. Светлана нашла ресторан с отдельным залом. Сын Александр сказал, что оплатит половину. Внуки обещали смонтировать фильм из

— Мам, ты в воскресенье сможешь приехать? Надежда Павловна как раз поливала цветы и держала телефон плечом. — Нет, в воскресенье не смогу. На том конце возникла короткая пауза. — А чем ты занята? Вопрос был совершенно обычный. Дочь наверняка даже не заметила, как он прозвучал. Но Надежда Павловна почему-то сразу перестала поливать фикус. — Делами. — Какими? Теперь она уже улыбнулась. — Лен, а мне нужна уважительная причина? — Да господи, мам. Я просто спросила. — А если я скажу, что собираюсь лежать на диване и смотреть сериал? — Тогда можешь приехать. Вот. Именно это Надежду Павловну и заинтересовало. Ей было шестьдесят восемь. На пенсии четыре года. До этого она работала экономистом и всю жизнь жила по расписанию. Подъём, автобус, работа, магазин, дом. В выходные — уборка, родители, дети, дача, гости. Когда вышла на пенсию, первые месяцы чувствовала себя человеком, которого неожиданно выпустили на каникулы без даты окончания. Можно проснуться в восемь. Можно в девять. Можно во вторн

— Только без Лены. Галина Петровна сказала это сразу, ещё до того, как сын успел договорить. — Мам, я в воскресенье хотел заехать… — Приезжай. — Мы вместе. — Тогда не надо. Дмитрий замолчал. Галине Петровне было семьдесят четыре, сыну — пятьдесят один. За всю жизнь они ссорились много раз: из-за его первой машины, работы, переезда, воспитания детей. Но таких разговоров раньше не было. — Мам, она моя жена. — Я знаю. — Мы уже полгода женаты. — И это знаю. — Тогда что значит «без Лены»? Галина Петровна отвернулась к окну. — То и значит. Я её в дом не пущу. Сын несколько секунд молчал, а потом ответил совсем другим голосом: — Хорошо. Тогда и я не приеду. Вот этого она не ожидала. Первая жена Дмитрия умерла четыре года назад. Марина. Для Галины Петровны она никогда не была просто невесткой. Дмитрий привёл её домой двадцатидвухлетней девчонкой с короткими волосами, огромными серьгами и тортом, который она сама испекла и по дороге уронила набок. Галина посмотрела на перекошенный торт и подум

Первый раз Тамара Сергеевна решила, что показалось. Она уже легла, выключила телевизор и читала в постели, когда из-за стены раздались три коротких удара. Тук. Тук. Тук. Тамара отложила книгу и прислушалась. Тишина. — Совсем уже, — пробормотала она. За стеной жила Вера Николаевна. Семьдесят с небольшим, сухонькая, всегда аккуратно причёсанная и с выражением лица человека, которому окружающие заранее немного мешают. Они были соседками двадцать два года. Близкими не стали. Вера Николаевна вообще не производила впечатления женщины, которая нуждается в человеческом общении. В лифте здоровалась. Возле подъезда могла сказать: — Опять мусор не вывезли. Или: — Молодёжь машину поставила так, что не пройти. На этом отношения обычно заканчивались. Когда умер муж Тамары Сергеевны, Вера принесла пирог и сказала: — Ешьте хоть понемногу. Посидела десять минут. Потом ушла. Никаких долгих разговоров, объятий и «если что — звоните». Просто пирог. Тамара тогда подумала, что для Веры Николаевны это, наве

Уведомление выскочило в половине десятого вечера, когда Дмитрий ушел в душ. Ольга не собиралась подглядывать. Телефон просто лежал на кухонном столе между тарелкой с остывшей котлетой и стаканом недопитого морса. Она машинально скользнула взглядом по экрану — и короткое сообщение от незнакомого имени перевернуло вечер. «Ты еще у жены или уже освободился?» Ольга прочитала его дважды. Потом смахнула уведомление, зачем-то вытерла стол, хотя он был чистый, и через минуту поняла: рука дрожит. Это не ошибка. Не «пришлите прайс», не «когда удобно перезвонить». Это голос женщины, которая знает расписание Дмитрия лучше самой Ольги. Дмитрий вышел из ванной с мокрыми волосами, пахнущий гелем для душа, и увидел, что она смотрит на его телефон. Он взял трубку со стола спокойно, почти лениво, но от этого движения Ольга окончательно поняла: все правильно. Она успела заметить и то, как он потянулся за трубкой быстрее, чем здоровается по утрам. — Что это? — спросила она. — Коллега. Рабочий вопрос. — Дм

— Сразу предупреждаю: в этом году подарков не будет. Людмила Андреевна сказала это за воскресным обедом, когда дочь как раз спрашивала, кто что хочет на Новый год. Разговор шёл обычный. Внук просил новые наушники. Внучка прислала ссылку на какую-то косметику. Зять сказал, что ему ничего не надо, чем автоматически поставил всю семью перед необходимостью придумать подарок человеку, которому ничего не надо. И тут бабушка сделала заявление. Дочь Елена перестала резать пирог. — В смысле? — В прямом. Я в этом году никому подарки не покупаю. — Мам, всё нормально? Людмила Андреевна сразу поняла, куда поехала семейная мысль. — Абсолютно. — С деньгами? — Лен, я только что сказала, что всё нормально. — Ну ты никогда раньше… — Вот именно. Людмиле Андреевне было семьдесят. Новый год она любила. Подарки тоже любила. Когда дети были маленькими, могла два месяца откладывать деньги, чтобы утром под ёлкой лежало то, о чём они мечтали. Потом дети выросли. Появились их супруги. Потом внуки. И где-то неза

— Я записалась на полёт. Александр Сергеевич не сразу поднял голову от телефона. — Куда? — На воздушном шаре. Теперь поднял. Елена сидела напротив за кухонным столом и совершенно спокойно намазывала масло на хлеб, будто сообщила, что записалась к стоматологу. — На каком ещё воздушном шаре? — На обычном. Большом. С корзиной. — Лен, я знаю, что такое воздушный шар. — Тогда почему спрашиваешь? Он положил телефон. — Потому что тебе шестьдесят семь лет. Елена посмотрела на мужа. — Спасибо. А я утром не проверила. — Я серьёзно. — Я тоже. — В нашем возрасте нормальные люди так не делают. Вот эту фразу Александр Сергеевич потом вспоминал долго. Потому что через неделю жена действительно поднялась примерно на две тысячи метров, а он стоял внизу с телефоном и думал, что, возможно, понятие нормальности они последние сорок лет понимали немного по-разному. Идея появилась у Елены случайно. Они отдыхали в Пятигорске. Приезжали туда уже третий раз: процедуры, прогулки, кафе, парк, поездки по окрестно

— Ты всегда была эгоисткой. Лариса сначала даже не поняла, почему эта фраза прозвучала именно сейчас. Они стояли в маминой квартире среди коробок. После смерти Валентины Петровны прошло чуть больше месяца, и брат с сестрой наконец добрались до разбора вещей. Ничего драматического не происходило: одежду складывали отдельно, посуду делили без споров, старые газеты выбрасывали. Пока речь не дошла до дачи. — Я просто сказала, что не хочу её оставлять, — ответила Лариса. — Конечно. Тебе же проще продать. — А тебе проще ездить туда каждую неделю? — Мне хотя бы не всё равно. Вот после этого она посмотрела на брата внимательнее. — Коль, давай без этого. — Без чего? — Без суда над моей жизнью. Николай усмехнулся. — А чего судить? Ты всегда была сама по себе. Мама тебе сто раз говорила: семья важнее. Лариса закрыла коробку с чашками. — Всё? Высказался? — Я прав. — Хорошо. Она взяла сумку. — Тогда сегодня разбирай сам. И ушла. Ларисе было шестьдесят пять. Николаю — пятьдесят девять. Разница в ше