Мрак под луной

Он сказал мне это, когда я вонзила нож ему в сердце. Умирая, он улыбался, а изо рта текла чёрная кровь. «Я вернусь, — прошептал он. — Не в этой жизни, так в следующей. Не в этом теле, так в другом. Я буду приходить, пока ты не станешь моей. Ты сама меня позвала». Теперь каждую ночь я слышу его шаги за дверью. И с каждым разом они всё ближе. Меня зовут Вера. Мне тридцать четыре, и я убила человека. Нет, не так. Я убила не человека. Я убила колдуна. И это, как выяснилось, было самой большой ошибкой в моей жизни. Всё началось восемь лет назад. Я тогда жила в маленьком городке, работала в библиотеке, растила дочь после развода. Тихая, незаметная жизнь. Пока в наш городок не приехал Он. Его звали Элис. Странное имя, не то латышское, не то цыганское. Он появился ниоткуда — снял старый дом на окраине, заколотил окна чёрной тканью, и по ночам оттуда доносились звуки, от которых соседские собаки выли до рассвета. Местные бабы шептались: колдун. Приехал, мол, за старой силой, что в наших болотах

В нашей деревне её называли просто — Бабка. Она жила на отшибе, у самого болота, и к ней не ходили даже пьяные мужики за самогоном. Говорили, что она не умирает уже лет сто. Но когда умерла моя мать, я пошёл именно к ней. Ведьма сказала, что вернёт мать к жизни. Просто нужно кое-что принести. Кое-что маленькое. Кое-что тёплое. И я принёс. Деревня Заболотье умирала медленно. Молодёжь уезжала, старики доживали своё, дома врастали в землю, как грибы после дождя. Я вернулся туда только из-за похорон матери. Сердце отказало внезапно, ночью. Она даже не успела позвать на помощь. После похорон я остался — нужно было продать дом, разобрать вещи. Но на третий день понял, что не могу уехать. Что-то держало. Тоска? Чувство вины? Или то, что по ночам я слышал, как мать ходит по дому? Сначала я думал — сквозняк. Половицы скрипят, двери хлопают. Но потом услышал её голос. Тихий, как шёпот листвы: — Сынок... помоги мне... мне холодно здесь... Я просыпался в холодном поту. В доме никого. Но на кухне,

Они все умерли в тот вечер. Мать, отец, сестра. Я тоже должен был. Но смерть отказалась от меня, как брезгливая хозяйка от гнилого яблока. Теперь я сижу в палате с мягкими стенами и бьюсь головой о пол, пытаясь выбить из неё то, что я видел. Но я не умру. Я никогда не умру. Оно не позволит. Меня зовут Андрей. Или звали. Теперь у меня нет имени, есть только номер на браслете — 17-Б. Так меня называют санитары, когда приносят еду и смотрят сквозь меня стеклянными глазами. Я для них не человек. Я — диагноз, койко-место, история болезни. Но я ещё помню, кем был до того, как смерть разорвала мою семью на куски и вдохнула в меня что-то другое. Мы поехали на дачу в сентябре. Отец сказал: «Закроем сезон, шашлыки, баня, картошку выкопаем». Мама вязала в машине, сестра слушала музыку в наушниках, стучала пальцами по коленке. Я смотрел в окно и думал о своей никчёмной жизни. Мне было двадцать шесть, я нигде не работал, жил за счёт родителей и ненавидел себя за это. Мы не доехали до дачи двадцать

Работа ночного сторожа на старом кладбище — не самая страшная профессия. По крайней мере, я так думал, пока не увидел, как свежая могила сама разрывает себя изнутри. Но самое жуткое случилось позже: покойник встал, отряхнулся и вежливо попросил у меня закурить. Он сказал, что проголодался за три дня под землёй. Мне было сорок три, когда я остался без работы, без жены и без смысла жизни. Завод закрыли, жена ушла к какому-то менеджеру из райцентра, а в кармане — дыра размером с мою бывшую зарплату. Поэтому когда в газете попалось объявление «Требуется ночной сторож на городское кладбище», я не раздумывал. Кладбище было старым. Очень старым. Его называли Всехсвятским, и хоронили там ещё с екатерининских времён. Могилы разных эпох лежали вперемешку: каменные ангелы с отбитыми крыльями, покосившиеся кресты, ржавые оградки, утонувшие в крапиве. Днём здесь было тоскливо. Ночью — невыносимо. Сторожка стояла у ворот. Маленькая, кирпичная, с печкой и продавленным диваном. Мой предшественник, ста

Меня укусили в лесу, когда мне было двенадцать. Мама сказала — одичавшая собака. Врачи сказали — заражение крови. Никто не поверил, что тварь ходила на двух ногах и смотрела человеческими глазами. Теперь мне двадцать восемь, и каждое полнолуние я запираю себя в подвале. Но сегодня замок не выдержал. И луна уже взошла. Деревня наша стояла у самого леса — семь дворов, колодец с журавлём и церквушка без купола. Я рос обычным пацаном: гонял гусей, воровал яблоки у соседей, боялся темноты. Пока не случился тот августовский вечер. Меня послали за коровой. Я пошёл по тропе через ельник — короткая дорога, которой все пользовались. Но в тот день лес встретил меня странной тишиной. Даже комары не звенели. Я шёл и насвистывал, пока не услышал за спиной тяжёлое дыхание. Оно стояло метрах в десяти. Огромное, выше человека, покрытое бурой свалявшейся шерстью. Пасть приоткрыта, с клыков капала слюна. Но самое страшное — глаза. Они были не звериные. В них была тоска. И ненависть. И что-то ещё, почти ч

Лесник говорил: «Не ходи в чащу после заката. Хозяин не любит». Я смеялся, пока не увидел его. Теперь я стою на опушке, но не могу сделать ни шагу. Потому что ноги мои — корни, руки — ветви, а в кроне запутались чьи-то крики. Леший не убивает. Он просто делает так, что ты становишься частью леса. Навсегда. Меня звали Глеб. Теперь у меня нет имени, только шум листвы в голове. Но я ещё помню, как всё началось. Я расскажу, пока кора не сомкнулась на губах. Я приехал в Заозёрье за наследством. Двоюродный дядька оставил мне избу на краю леса. Глухомань страшная, но изба крепкая, сруб ещё дедовский. Можно продать под охотничью базу. Я решил пожить там неделю, осмотреться. Местные косились. Молчаливые, суровые. Один только старый егерь Михалыч, когда я зашёл купить молока, процедил сквозь жёлтые зубы: — Ты это, паря, в лес-то далеко не ходи. Особливо к вечеру. Там Хозяин гуляет. — Медведь, что ли? — Хуже. Леший. Он тут лесной царь. Кто ему не поклонится, тот обратно не выйдет. Я, разумеется,

Я нашёл этот дневник в съёмной квартире, когда хозяйка попросила вскрыть дверь. В комнате стоял запах сырой земли, а под кроватью зияла яма, уходящая глубоко вниз. Последняя запись в тетради обрывалась фразой: «Он пришёл. Мы теперь вместе». Я заглянул в яму и увидел два скелета, лежащих в обнимку. У одного из них всё ещё росли волосы. Дневник Елизаветы М. (найден при вскрытии квартиры № 44) 7 сентября Я сделала это. Господи, как же я боюсь, но и радуюсь одновременно. Денис наконец-то меня заметит. Я три года сохла по нему, а он проходил мимо, будто я пустое место. Сегодня ночью я была на старом кладбище у реки. Нашла заброшенную могилу без таблички — как сказано в заговоре, «безымянную, сиротскую». Зажгла чёрную свечу, прочитала слова семнадцать раз. Ветер стих. Свеча погасла сама. Я оставила на могиле прядь своих волос и фотографию Дениса, перевязанную красной нитью. Теперь ждать. В книге сказано — приворот сильный, обратного хода нет. Ну и пусть. Я хочу, чтобы он был моим. Только мои

Дед оставил мне дом с единственным условием: «Никогда не открывай чугунную дверь в подвале». Я посмеялся. А через месяц забыл. Теперь каждую ночь из подвала доносится влажное дыхание, а на полу в кухне появляются мокрые следы. Оно ждёт, когда я спущусь покормить его снова. Дед умер тихо, во сне. Мне позвонил нотариус: «Ваш дед, Игнат Семёнович, оставил вам дом в деревне Омуты». Я деда почти не знал — родители давно уехали в город, оборвав все связи. Говорили, что старик был со странностями: жил отшельником, ни с кем не общался. Ехать не хотелось. Но риелтор сказал, что за дом можно выручить хорошие деньги. Я взял отпуск, закинул сумку в багажник и отправился в Омуты. Дом оказался крепким, добротным, хоть и стоял на отшибе. Высокий забор, старый сад, колодец во дворе. Внутри было чисто, но пахло затхлостью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, похожим на запах старых лекарств. На кухонном столе лежал конверт. На пожелтевшей бумаге — дрожащий почерк деда: «Внук, дом теперь твой. Живи, п

Бабка сказала: «Не хороните его по-людски. Пусть лежит, где лег». Мы не послушали. Теперь дед Егор приходит каждую ночь. Он стоит у порога и стучит в дверь не рукой, а лбом. Потому что руки ему сложили на груди, а разогнуть их в гробу он не смог. В деревню Звонцы я приехал хоронить деда. Единственного родственника, который у меня остался. Старый, вредный, как черт, но родной. Соседи позвонили, сказали: «Помер твой Егорыч. Прямо в поле лег и не встал». Я приехал к вечеру. Тело уже обмыли и положили в пустом доме, на лавке. Бабки-соседки, шушукаясь, накрыли его простыней. Только одна, самая древняя, сморщенная, как печеное яблоко, бабка Агафья, поймала меня за рукав на крыльце. — Ты, милок, слушай сюда, — прошамкала она, глядя мутными глазами куда-то в сумерки. — Егор-то у тебя... он ведь нечистый помер. — В смысле? — Он на земле лежал, когда дух испустил. Грех это. Неприкаянный он теперь. Не отпевай, в церковь не неси. И узел на саване не завязывай. А лучше всего... закопайте его в пол

Говорят, на 242‑м километре трассы есть место, где техника будто сходит с ума. Водители рассказывают, что моторы внезапно глохнут без всякой причины, фары начинают мигать, а навигатор будто теряет связь с миром и показывает, что машина стоит на месте, хотя она едет. Однажды дальнобойщик Игорь вёз груз из Воронежа в Ростов. На подъезде к этому участку небо затянуло тяжёлыми тучами, и воздух стал тяжёлым, будто перед грозой, хотя дождя не было. На 242‑м километре мотор зачихал и заглох. Игорь вышел проверить — всё выглядело нормально. Он достал телефон, чтобы вызвать помощь, но сеть пропала. В этот момент краем глаза он заметил фигуру у обочины — человека в тёмной куртке с поднятым капюшоном. Лицо разглядеть не удалось: оно будто тонуло в тени. Игорь поспешил обратно в кабину, завёл двигатель с пол-оборота (хотя до этого не мог) и рванул вперёд. Когда он оглянулся в зеркало, на обочине никого не было. А через пару километров сеть вернулась, погода прояснилась, и всё стало как будто обыч