ЭПОХА | Истории и Судьбы

Из розетки за диваном торчал белый провод. Я потянула его на себя, и из-под дивана выехал телефон. Мой. Тот самый, с трещиной через весь экран, который я два года назад убрала в нижний ящик комода. Пять лет назад покупала, потом уронила в подъезде на плитку, потом забыла. А теперь он лежал под диваном и спокойно заряжался, как будто так и надо. Экран засветился сам. Четыре уведомления, одно под другим. «Заявка одобрена». «Средства перечислены». «Первый платёж – четырнадцать тысяч девятьсот». И последнее, вежливое: «Благодарим за доверие». Я тут же села на пол там, где стояла. Микрофинансовая компания «Финмост». Договор на моё имя. Сумма – сто восемьдесят тысяч. Срок – восемнадцать месяцев. Деньги ушли переводом на номер телефона, и номер этот я знала наизусть, потому что набирала его девять лет подряд по всем праздникам. Регина Павловна. Моя свекровь. Я посчитала в уме, быстро, как считаю на работе. Четырнадцать девятьсот умножить на восемнадцать – двести шестьдесят восемь тысяч двест

- Ксения Владимировна, приезжайте одна. И мужу пока ничего не говорите. Голос в трубке был очень ровный, будто женщина диктовала бронь на четверг. Я стояла в прихожей в халате, с чашкой остывшего чая. Свадьба была накануне, двенадцатого сентября, сорок один гость, банкет в «Полыни». - Динара Ахметовна, что-то с расчётом? - Нет. С записью. Приезжайте, пожалуйста. Я одиннадцать лет работаю логопедом и слышу голоса профессионально. Не слова слышу, а то, что под ними. В этом голосе была не просьба, а жалость. Так ведь говорят только с человеком, которому сейчас сообщат плохое. Артём брился в ванной и напевал что-то из радио. Мы были женаты неполные сутки. Я сказала, что еду в центр за пособиями, и он даже не обернулся. - По-честному если, отдыхай сегодня, - крикнул он через дверь. - Ты вчера настоялась. «По-честному если» - его присказка. Он вставляет её перед каждой фразой, как ребёнок вставляет «э-э» перед трудным звуком. А я тогда ещё умилялась. В «Полыни» пахло вчерашними лилиями и м

- Проходите, не разувайтесь. У нас завтра всё равно уборка. Жанна Дорохова сказала это куда-то мне в плечо. В лицо она мне так и не посмотрела - ни в тот вечер, ни потом. И всё-таки я разулась и поставила босоножки у стены, носками к двери. Привычка. Руки сами. В холле на консоли стоял букет - пионовидные розы, эвкалипт, тёмно-зелёная лента с тиснением. Такую ленту я заказываю в типографии на Товарной, партиями. Но об этом позже. - Мам, это Вера, - сказал Глеб. - Я про неё рассказывал. - Рассказывал, - согласилась Жанна. - Проходи. Ужин в семь. Сарафан я надела очень простой, домашний, в мелкую клетку. Волосы собрала резинкой. Никакой косметики, никаких серёг, сумка - холщовая, с которой я езжу на базу за упаковкой. В общем, я пришла к ним ровно такой, какой они меня запомнили. Только они меня не запомнили. В этом доме я мыла полы два года. С девятнадцатого по двадцать первый. Жанна за всё время ни разу не посмотрела мне в лицо - ей хватало передника, чтобы понять, кто именно идёт. А

– Зоя, ты бы хоть предупредила, что у тебя там целый курорт. Голос в трубке был домашний, будто мы вчера вместе ужинали. Будто не было прошлого мая, заявления и месяца ожидания. Я как раз развешивала бельё на верхней террасе, и ветер с моря лез мне под руки, как чужая кошка. – Не предупредила, – ответила я. – Мать увидела. Люська Брыкина ей ссылку скинула, ВКонтакте. Сидит теперь, фотографии листает. Вот, значит, как. Через соседку, через чужой телефон, через шесть снимков комнат с подписями. Дом мне подарила тётя Римма, родная сестра отца. Ей семьдесят четыре, она перебралась к дочери в Краснодар и сказала коротко: не потяну больше, забирай, пока он не развалился. Дарение оформили в августе, через три месяца после развода. Тётя с племянницей по закону не близкая родня, так что налог с меня взяли как с чужого человека – тринадцать процентов от кадастровой. Триста двенадцать тысяч. Декларацию я подала в апреле, продала «Гранту» за триста девяносто и налог закрыла. Осталась без машины.

- Восемнадцать метров стоят без толку, - сказала свекровь и постучала костяшкой по косяку. Она стояла в дверях моей мастерской в уличных туфлях, и на крашеный пол с подошв уже сыпался песок. Я сидела на низкой табуретке перед комодом Саниной и подводила кистью нижнюю царгу. Второй слой шеллака едва схватился, спирт бил в нос так, что посторонний попятился бы сам. Свекрови запах был нипочём. Она обошла верстак походкой инспектора, который пришёл считать остатки на складе, и провела пальцем по крышке. - Не трогайте, - сказала я. - Сохнет. - Да что ему сделается, дереву! Дому девять лет как мой. Я купила эту развалину в семнадцатом году, ещё до того, как познакомилась с Костей, и первые полтора года тут не было ни крыши нормальной, ни воды. Пристройку переделала под цех сама: утеплила, вывела розетки, поставила вытяжку. Семь лет мы женаты. И все семь лет его мать заходит сюда как в общий коридор. Она достала из сумки рулетку. Настоящую, строительную, в жёлтом корпусе. - Три двадцать на

- Тётя Уля, а Лёва горшок перевернул! Я выглянула из кухни и посмотрела на часы над дверью. Почти пять. Сестра завезла мне детей в десять утра, чмокнула воздух возле моей щеки и пообещала, что это на два часа - маникюр и «Лента», туда и обратно. С тех пор Милена не прочитала ни одного моего сообщения. Горшок, между прочим, был пустой. Лёва просто катал его по ковру, как маленький бульдозер, и гудел. Ему год и восемь месяцев, и у него сейчас такой возраст, когда любой предмет - это транспорт. Мне тридцать шесть. Я зубной техник, и руки у меня привыкли к работе, где ошибка толщиной в волос оборачивается для кого-то кривым прикусом. Живу одна, в однушке, которую к вечеру субботы уже не узнавала. На полу валялись фломастеры Тимофея без колпачков, Сонины заколки, банановая кожура, мой рулон пищевой плёнки, размотанный через всю комнату, и почему-то один мужской носок. Как вещь Глеба, мужа сестры, попала в детский рюкзак, я и не пыталась понять. Это была уже девятнадцатая суббота с марта. Я

– Глянь-ка, директор припёрся! Свекровь стояла в проёме кухни и вытирала руки о полотенце. Я ещё пальто не сняла. В руке у меня была серая картонная папка, и я держала её так, будто внутри лежало что-то живое. – Нелли Борисовна, я с работы. – С работы она. Гена, выходи, начальство пожаловало! Гена вышел в трениках, с телефоном в руке, и остановился посреди коридора. Посмотрел на папку, потом на меня, потом опять на папку. – Чего принесла-то? Я протянула ему лист, и он взял его двумя пальцами, за самый угол. Приказ по предприятию: назначить Вьюгину Римму Захаровну начальником центральной диспетчерской службы. С первого числа. Девяносто две тысячи вместо шестидесяти одной. Он прочитал буквально до середины, пожевал губами и вернул лист мне в руки. Не дочитав. – Ну и? Будешь теперь в кабинете сидеть? – Буду за весь город отвечать. – За весь город, – повторил он и засмеялся. – Слышь, мать? Она у нас теперь за город отвечает. Мэру не звонила ещё? В этом доме я живу с рождения. Квартира дос

- Лоскут, узнала себя? Подпись стояла под фотографией, а под ними обеими уже набегали смеющиеся рожицы. Одна, четыре, семь. Ковшик с соусом так и остался на огне, а я растянула снимок пальцами. Выпускной, июнь две тысячи первого года. Школьное крыльцо, двадцать шесть человек в три ряда, и я с краю, чуть в стороне. На мне платье, собранное из кусков: зелёный вельвет, бежевый ситец в мелкий цветочек, бордовая шерсть и полоса голубого атласа по подолу. Сшито оно было безупречно, шов к шову. Но издалека я напоминала карту области, где каждый район покрасили в свой цвет. В чат класса меня добавили полчаса назад. Сделала это Люба Дронова: неделю назад она нашла меня во ВКонтакте и попросила номер. «Собираемся, четверть века, приходи». Я дала номер, сама не очень понимая зачем. Наверное, из любопытства – какими они стали? Оказалось, ровно такими же. Лоскутом меня звали с пятого класса. Семь лет подряд, до последнего звонка и после него. Мама работала швеёй в ателье Дома быта, денег в девянос

Грохот сверху обрушился ровно в полночь, будто кто-то уронил на пол тяжёлый шкаф. Потом ещё раз, а следом заорала колонка, и стены отозвались басом. Нина Аркадьевна открыла глаза и посмотрела в тёмный потолок, потому что вторую ночь подряд всё повторялось одно в одно. Она лежала и слушала, как над её головой топчется чужая, незнакомая толпа. Ей шестьдесят семь, и тридцать восемь лет она объясняла детям, почему звук свободно проходит сквозь стены. А теперь стены объясняли ей это сами, без всяких формул. Раньше наверху жила тихая семья с рыжим котом, но весной они съехали, и квартиру выкупил под сдачу какой-то приезжий делец. Уже через месяц скромная однокомнатная превратилась в проходной двор. Она встала, накинула халат и подошла к окну, за которым во дворе курили трое незнакомых мужчин в рабочих куртках. Ещё двое таскали наверх матрасы, свёрнутые в толстые рулоны. Это был хостел, настоящий нелегальный хостел, устроенный прямо над ней, в обычной квартире жилого дома. Дешёвое койко-мест

- Не дёргайся, а то ухо отстригу, - сказала женщина в розовой кофте и щёлкнула маникюрными ножницами над затылком моего мужа. Вадим сидел на краю кровати. Под ногами у него была расстелена газета, и на неё сыпались его волосы. Я стояла в дверях палаты с пакетом в руках. В пакете лежали сырники, завёрнутые в полотенце, чтобы не остыли, и бутылка клюквенного морса. Сырники же его любимые, именно такие – с изюмом и без ванили. Мы были женаты тринадцатый год. В феврале Вадиму сделали операцию на пояснице, а в марте дали путёвку в реабилитационный санаторий на двадцать один день. Кормили там по диете, и он жаловался в каждом сообщении: пресно, серо, как в армии. И я возила ему еду. Электричка, потом автобус – час двадцать в одну сторону. Это была уже третья поездка. Если сложить все дороги туда и обратно, выходило восемь часов. И я, честно говоря, этим почти гордилась. В тот четверг я всё-таки поехала без звонка. Отпросилась в ателье пораньше, хотела сделать сюрприз. - После выписки поеде