Путеводитель отношений

Нине Сергеевне было пятьдесят восемь, когда Денис позвонил в среду вечером и сразу без предисловий сказал, что нужно тридцать две тысячи — у машины полетел стартер, а без машины ему до работы не добраться. Нина Сергеевна прошла в спальню, достала из нижнего ящика комода потёртый бордовый кошелёк на кнопке — не свой обычный, из сумки, а именно этот, — отсчитала нужную сумму и убрала кошелёк обратно. — Держи. Когда сможешь, тогда и отдашь. Денису было двадцать девять. Он работал менеджером в компании по продаже отопительного оборудования, зарплата плавала от сорока до семидесяти в зависимости от премии. Женился на Алле три года назад, детей пока не было — откладывали, как говорила сама Алла, «до более стабильного момента». Стабильный момент почему-то всё не наступал. Кошелёк этот лежал в комоде уже лет двадцать с лишним. Нина Сергеевна доставала его только для этого — деньги Денису, никогда ни для чего другого. Объяснить, почему именно этот кошелёк, она вряд ли смогла бы, спроси её кто-

Зое Николаевне было пятьдесят три, когда она упала на автобусной остановке — поскользнулась на мокрой плитке, неудачно выставила руку. В травмпункте сказали: перелом лучевой кости, без смещения, гипс на пять недель с чем-то. Домой её привёз сосед по подъезду, довёл до квартиры, спросил, звонить ли кому. Она сказала — не надо, сама справлюсь. Гипс наложили тугой, до локтя, и рука в нём сразу стала чужой, тяжёлой, будто не своей. В аптеке по дороге Зоя одной рукой отсчитывала мелочь минут пять, пока кассирша не сказала: да ладно вам, потом занесёте. Дома оказалось, что правой рукой она не может ни открыть банку, ни толком причесаться. Весь вечер ушёл на то, чтобы заново приспособиться к простым вещам. Люба, подруга, позвонила вечером — узнала от той же соседки, слухи в доме расходились быстро. — Зой, ну ты как? Может, приехать? — Не надо, Люб, я разберусь. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда разбираюсь. Катя, дочь, приехала на следующий день с двумя сумками и сыном Мишей, вось

Марине, которой в марте исполнилось пятьдесят четыре, в тот день нужно было в МФЦ. Окон там было три, и все три работали медленно. Она сидела в очереди сорок минут, держала на коленях папку с документами и смотрела, как женщина за соседним окном спорит из-за прописки внука. Когда назвали её номер, она подошла, отдала паспорт, договор, выписку из ЕГРН. Специалистка щёлкала мышкой минут десять и один раз переспросила отчество покупателя — Владленович, редкое, — перепечатала дважды. Дом купила семья с двумя детьми, лет тридцати пяти оба, фамилия Кузьмичёвы. За дом и участок в шесть соток они дали два миллиона сто тысяч — на триста с лишним меньше, чем Марина рассчитывала весной, но к сентябрю дом простоял на продаже уже одиннадцать месяцев, и она устала снимать объявление и вешать заново. Деньги должны были поступить на счёт в течение трёх банковских дней. Игорю, брату, она позвонила из машины на парковке МФЦ. — Подписали. — Ну и славно, — сказал Игорь. — Я, если честно, думал, дольше пр

Пятого июля Светлана сняла с полки в прихожей латунный колокольчик без языка и поставила его на подоконник в кухне. Так повелось с того самого года: колокольчик стоял там сутки, потом убирался обратно в ящик комода — до следующего июля. По радио шла передача про то, когда сажать озимый чеснок и чем его укрывать на зиму. Светлана слушала вполуха, чистила картошку и думала, что гвоздики в этом году подорожали чуть ли не вдвое. Юра зашёл в кухню за сигаретами. — Свет, а зачем ты его каждый год вынимаешь? — Так надо. — Ты за девять лет с лишним ни разу не объяснила. — И не буду, Юр. Он пожал плечами и ушёл к себе слушать, что опять сверлят соседи сверху. Ремонт в их ванной шёл с понедельника, и дрель было слышно даже через две стены и коридор. Светлане в тот год исполнилось пятьдесят четыре. На работе, в бухгалтерии небольшого магазина стройматериалов, где она сидела уже одиннадцатый год, никто про шестое июля не знал, кроме начальницы, которая каждый год без вопросов подписывала отгул. В

В пятницу вечером позвонил брат Олег и сказал, что не сможет приехать в субботу к маме, потому что у него как раз в этот день корпоратив, а на воскресенье билетов на поезд уже нет. — Мне так неудобно получается, Надь. Может, ты сходишь, а я на следующей неделе? — Схожу, — сказала Надежда Викторовна. — Я и так хожу. Надежде Викторовне было пятьдесят шесть. Матери, Анне Фёдоровне, было восемьдесят четыре, жила она одна в двухкомнатной на Речном, в квартире, которую получила от своей матери ещё в девяностых и с тех пор ни разу не продавала и не переоформляла. Надежда приезжала к ней три раза в неделю. Олег — когда получалось, а получалось у него, по подсчётам Надежды, примерно раз в месяц с небольшим. — Ему так удобнее, — говорила мать, когда Надежда однажды не выдержала и пожаловалась. — Он же далеко живёт, в Твери, дорога неблизкая. — Мам, а мне удобно, что ли? Я после работы еду через весь город. — Ты рядом. Тебе легче. Надежда не стала спорить дальше, просто переставила сумки с проду

Тесто для курника Зоя Дмитриевна всегда ставила в пятницу вечером, чтобы к субботе, ко второй субботе августа, оно как следует подошло и настоялось. В этом году она поставила его как обычно, хотя ещё во вторник знала, что на дачу приедут не все. Традиция началась не с неё — с матери, Клавдии Егоровны, которая купила дачный участок ещё в семьдесят девятом, на вторую субботу августа, и с тех пор эту дату отмечали пирогом, а не подарками. Клавдии Егоровны не стало восемь лет назад. Пирог остался. Первый раз Зоя пекла курник одна на второй год после смерти матери, ещё неуверенно, с тетрадкой рецептов в руках. Почерк там был таким мелким, что половину слов приходилось разбирать по буквам. Тогда у неё подгорел нижний слой, и она весь вечер боялась, что это плохой знак. Отец, ещё живой в ту пору, съел подгоревший кусок молча и сказал только: «нормально, мать тоже иногда подгорала». Через год получилось лучше, ещё через год — почти как надо, разве что верхний слой вышел толще обычного. К пято

Телефон зазвонил в среду в восемь утра, когда Людмила Сергеевна ещё не допила первую чашку кофе. — Мам, привет, слушай, — начал Серёжа без «как дела». — Позвони Ане, скажи, что я заберу Максима в субботу вместо пятницы, у меня смена сдвинулась. — А сам ты ей позвонить не можешь? — Мам, ну ты же знаешь, как у нас с ней. Пять минут разговора — и я потом весь день никакой. Она позвонила. Аня взяла трубку сразу, будто ждала. — Людмила Сергеевна? Опять он через вас? — Опять. — Ясно. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы обеим стало неловко, а потом Аня спокойно сказала: хорошо, суббота так суббота, — и положила трубку первой. Развод случился три года назад, аккуратно, без судов за имущество — делить особо было нечего, кроме однокомнатной, которую и так купили на деньги Аниных родителей. С детьми несовершеннолетними разводились через суд, как положено, но без скандала, судья даже сказала, что таких дел у неё за неделю по три штуки. С тех пор Людмила Сергеевна стала при сыне кем-

Стол в тот день накрывали с самого утра. Сестра Валя резала салаты, соседка снизу принесла блины, кто-то из Витиных сослуживцев привёз ящик минералки, хотя никто не просил. К часу дня в квартире было человек пятнадцать, потом ещё пятеро подтянулись с работы. Разговоры шли сначала вполголоса, потом громче, а один из племянников не выдержал и включил на кухне телевизор, просто для звука. Тамара весь день простояла у плиты и у раковины, будто это помогало не думать ни о чём другом. К вечеру гости разошлись, остались только дети и Валя. Около семи в дверь позвонили в последний раз за этот долгий день. Звонок раздался в четверг, на сороковой день, около семи вечера, когда Тамара домывала последнюю тарелку после поминального стола. На пороге стояла женщина лет сорока пяти, в синей куртке, с пакетом из аптеки в одной руке и ключом в другой. — Тамара Викторовна? — Да. — Меня Алла зовут. Виктор Аркадьевич просил, если что... вот. Возьмите. Она протянула ключ. Обычный, от простого замка, на кол

Дочь позвонила в четверг, в половине шестого, когда Лида стояла в очереди на кассу с корзиной, где были только творог и стиральный порошок. — Мам. Мам, ты сидишь? Лида не сидела. Она стояла за женщиной, которая выкладывала на ленту четырнадцать банок кукурузы, и думала, зачем человеку четырнадцать банок кукурузы. — Мам, я беременна. Кассирша подняла глаза. Лида переложила телефон к другому уху. — Поздравляю, — сказала она. Потом она заплатила, вышла, дошла до скамейки у аптеки и села. Творог был холодный, он лежал у неё на коленях, и через десять минут она поняла, что колени мокрые. Дома она поставила творог в холодильник и легла на диван в куртке. Мужу она сказала за ужином. Витя обрадовался так, как радуются в кино: хлопнул ладонью по столу, встал, прошёлся по кухне, снова сел. Сказал, что надо позвонить, поздравить, что надо купить коляску, что коляски сейчас дорогие, но у Женьки на работе тесть занимается, можно через него. — Лид, ну ты чего сидишь? — Я не сижу. Я ем. — Ты ешь так

Она прошла мимо кухни, даже не взглянула в мою сторону, и закрыла дверь на защёлку — раньше у неё не было привычки запираться. Я постучал. Тишина. Постучал ещё раз и услышал только скрип наушников. Так началось три недели, которые перевернули то, как я разговариваю со своими детьми. Я отец семерых, и Настя — четвёртая по счёту. Это не история про воспитательный приём, а про то, что я делал не так и как мы это исправили. Сначала я решил, что это подростковое. Она отвечала односложно, уходила в комнату сразу после ужина, за столом смотрела в тарелку. Я списывал на школу, на гормоны, на переходный возраст — удобное слово, под которым можно спрятать что угодно. Через неделю молчания я заметил, что она перестала здороваться. Не демонстративно — просто как будто не видела меня в дверном проёме. Жена сказала прямо: «Ты последний раз спрашивал её о чём-то, кроме оценок, когда?» Я не смог вспомнить. У нас большая семья, и Настя привыкла быть «одной из». Я решал споры между старшими, укладывал