Таёжный Волк. Истории для всех.

— Куда она могла запропаститься, Степан? Ведь с самого рассвета по распадкам ходим. — В тайгу ушла, Ольга. Больше некуда ей было деться. Гроза вчера знатная гремела, вот и испугалась, дурная. — А если зверь? Зорька у нас одна осталась, вся надежда на второе молоко была. Зиму ведь без нее совсем тяжело встречать придется. — Не причитай раньше времени. Следов я пока не видел, но к реке она точно не спускалась. Завтра дальний кордон обойду. Осенний ветер пронесся над крышами Верхней Кемы, срывая последние желтые листья с поникших берез. Степан Громов тяжело опустился на деревянное крыльцо своего дома, устало потирая огрубевшее от постоянной работы лицо. В свои сорок два года он выглядел старше: постоянная забота о скотине, заготовка дров и сена, выживание на самом краю бескрайнего леса наложили свой отпечаток. Рядом, тихо переминаясь с ноги на ногу, стояли сыновья — тринадцатилетний Митя и десятилетний Санька. Мальчишки понимали всю тяжесть потери. Тёлка Зорька была для семьи не просто ж

— Ты только не уходи со двора, слышишь меня? — женский голос дрожал от едва сдерживаемого напряжения, пока холодные пальцы торопливо поправляли воротник детской ветровки. — А вы с папой когда за мной приедете? — мальчик смотрел исподлобья, крепко сжимая лямки своего рюкзака. — Нам нужно решить взрослые вопросы, Тёма. Бабушка о тебе позаботится. Звук отъезжающей машины ещё долго висел в плотном воздухе конца мая. Девятилетний Тимофей остался стоять у деревянной калитки, глядя, как пыль оседает на молодую крапиву. Северная тайга обступала посёлок Кедровый со всех сторон, дышала запахом прелой хвои, талого снега из глубоких распадков и терпкой смолы. Мальчик прекрасно понимал значение этих брошенных вскользь слов о взрослых вопросах. Развод висел над их домом уже полгода, словно тяжелая грозовая туча, готовая вот-вот разразиться ледяным ливнем. Родители старались не ссориться при нём, но этот искусственный, звенящий покой пугал гораздо сильнее криков. Теперь его просто оставили здесь,

— Ты смотри, куда тянешься, осторожнее надо, — глухо проворчал Степан Ильич, тяжело налегая на весло и отводя от борта мокрую еловую ветку. — Вода нынче суровая пришла, шутить не любит. Лайка Пурга, стоявшая на самом носу старой деревянной плоскодонки, лишь тихонько заскулила, нервно переступая лапами и вглядываясь в затопленные кусты тальника. Апрельское половодье в этом году выдалось невиданным. Река, обычно смирная и прозрачная, вздулась, потемнела и вышла из берегов, затопив низины, старые просеки и даже подступив к самым сваям дальнего лесного кордона. Степан Ильич Громов, человек сухой, жилистый и привыкший к любым капризам тайги за свои шестьдесят семь лет, с тревогой осматривал вверенный ему участок. Тишина нарушалась лишь плеском воды да скрипом уключин. Внезапно Пурга резко подалась вперед и отрывисто гавкнула. Старик прислушался. Сквозь шум течения пробивался едва различимый, жалобный писк. Лодка медленно скользнула в затопленную лощину. На островке из сплетенных корней п

— Деда, а она точно нас найдет? — тонкий детский голосок дрожал от ночной сырости и страха. — Найдет, Лизонька. Она своих никогда не бросает, — хрипло отозвался пожилой мужчина, с трудом переводя дыхание и прижимая руку к груди. — Ты главное не бойся. — Я не боюсь, дедушка. Только машине темно. — Это ничего. Скоро рассвет. Андрей Павлович Лаврентьев крепче сжал руль своего внедорожника, вглядываясь в серую пелену тумана. Тринадцать часов непрерывного дежурства давали о себе знать: глаза слезились, спина ныла, а мысли путались, превращаясь в тягучий гул. Пятьдесят восемь лет — возраст, когда ночные смены уже не проходят бесследно. Дорога стелилась впереди бесконечной темной лентой, разрезая густой северный лес. Вокруг не было ни одной встречной машины, лишь редкие снежинки бились о лобовое стекло, тая в свете фар. Внезапно на краю освещенного участка трассы мелькнула тень. Андрей Павлович рефлекторно нажал на тормоз. Шины глухо зашуршали по обледенелому асфальту, машина остановилас

— Ну что, Полкан, заждался меня старый ворчун? — Фёдор Игнатьевич неспешно выкатил из-за дощатых ворот свой старенький велосипед, привычно проверяя давление в шинах. — Гав! — пёс в ответ лишь лениво вильнул хвостом, не поднимаясь с нагретого утренним солнцем крыльца. — Вот и лежи, дом сторожи. Поеду я в район, пенсию заберу, да муки с сахаром куплю. А ты никого со двора не выпускай, и чужих не пускай. Понял меня? Пёс шумно вздохнул, положив тяжёлую морду на лапы, и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что доверенную миссию он выполнит безукоризненно. Фёдор Игнатьевич, бывший лесник, а ныне просто одинокий житель деревни Верхняя Талица, поправил кепку, закинул ногу на раму и медленно покатил по пыльной просёлочной дороге. Ему шел семьдесят четвёртый год, и каждый километр пути давался уже не так легко, как в молодости, но старик не привык жаловаться. Воздух пах нагретой хвоей, полевыми цветами и той особенной, горьковатой свежестью, которая бывает только в начале августа. Дорога

— Держись за борт, кому говорю! Не отпускай пальцы, сейчас я подтяну! — хриплый голос Степана эхом прокатился над серой, холодной водой. — Я больше не могу, руки сводит... — едва слышно отозвалась девушка, наполовину ушедшая под воду, судорожно цепляясь за скользкое днище перевёрнутой лодки. — Можешь! А ну, хватай весло! — рыбак одним мощным рывком перекинул тяжелую деревянную рукоять, зацепил её за край куртки утопающей и втащил девушку в свою плоскодонку. Она без сил рухнула на дно, жадно хватая ртом морозный утренний воздух. В ту же секунду из воды показалась мокрая рыжая мордочка. Крошечный шпиц, отчаянно перебирая лапами, плыл к спасителю. Степан подхватил собаку за шкирку и опустил рядом с хозяйкой. Пёс тут же прижался к её дрожащим рукам, пытаясь согреть своим крошечным телом. Степан молча набросил на обоих старый, пропахший дымом и рыбой тулуп. Бывший егерь, а ныне просто нелюдимый отшельник, живущий на кордоне у озера Глухое, не любил лишних слов. Он налёг на вёсла, направляя

— Степан Ильич, ты там как, не дремлешь? Метель совсем разошлась, видимость нулевая, дорогу переметает. — Держусь, Гена. Мне дремать никак нельзя. В кузове мандарины, полный фургон. Ребятишки к празднику ждут, у них торжество должно быть настоящим, со сладким угощением. — Ну давай, жми потихоньку, брат. Коли что случится, кричи в эфир, мы с ребятами идем следом, не бросим. Рация коротко зашипела и умолкла, оставив Степана наедине с монотонным гулом дизельного двигателя и бесконечной белой пеленой за лобовым стеклом. Степан Ильич Воронов, крепкий мужчина пятидесяти четырех лет, привычно сжимал руль большими, натруженными руками. Кабина тягача давно стала для него единственным настоящим домом. За окном царила суровая зимняя ночь, мороз сковал деревья так сильно, что их ветви трещали под порывами ветра, но внутри грузовика было тепло. Только на душе у дальнобойщика лежал тяжелый, холодный камень. Шесть долгих лет он не слышал голоса своего единственного сына Кирилла. Их пути разошлись

Трасса в это время года становится похожей на длинный белый коридор без дверей. По обе стороны — глухая тайга, чёрная, тяжёлая, будто её нарочно не пускают дальше обочины, и только фары выхватывают из темноты снег, летящий наискось, да редкие километровые столбы, занесённые по пояс. Ни огонька, ни встречной машины — только гул мотора да ровный, немного убаюкивающий шелест шин по укатанному снегу. Виктор Голубев вёл фуру третий час без остановки. Груз — стройматериалы для дальнего посёлка, куда зимой добирались раз в две недели, не чаще: дорогу то и дело перемётывало, а в сильные морозы диспетчер и вовсе придерживал рейсы. Дорога ему была знакома до последнего поворота, до последней выбоины подо льдом, и всё же каждый раз, когда лес по обе стороны смыкался особенно плотно, а свет фар терялся в летящем снегу, у него появлялось ощущение, что он едет не по трассе, а сквозь неё — сквозь что-то живое, дышащее, старое, что просто до поры терпит присутствие человека на своей земле. Сорок пять

— Гляди-ка, Степаныч, что за чудо такое в корнях копошится? — хриплый шепот деда Матвея нарушил гулкую тишину речного берега, пока старый рыбак осторожно откладывал в сторону мокрые весла. — Да это же звереныш совсем, пестун малый, — так же тихо отозвался напарник, вглядываясь в заросли тальника. — А вон там, дальше... Эх, беда какая. Железяка браконьерская. Утро выдалось зябким, пронизанным густым запахом сырой хвои и речной тины. Матвей, тяжело ступая по скользкой гальке, подошел ближе к поваленной сосне. У корней, сжавшись в крошечный дрожащий комок, сидел истощенный медвежонок. Он жалобно скулил, уткнувшись носом в остывшую шерсть своей матери. Жизнь огромной лесной хозяйки трагически оборвалась из-за жестокой железной ловушки, безжалостно оставленной кем-то в этих глухих краях. Медвежонок даже не пытался убежать, его силенки иссякли, а глазки слезились от страха и голода. Матвей, вздохнув так тяжело, словно на его плечи опустилась вся тяжесть таежного неба, снял свою старую фуфай

— Забирай, рыбак. Отдаю в добрые руки, — хриплый, надломленный голос старика заметно дрогнул, когда он протянул потёртую капроновую верёвку. — Зачем он мне сдался? — нахмурился Тимофей, вытирая о брезентовый фартук влажные от рыбьей чешуи ладони и недоверчиво разглядывая седую морду. — У меня и будки-то во дворе отродясь не водилось. Одному всяко спокойнее. — Даром нельзя отдавать, примета худая, — старик упрямо насупился, пряча глаза под козырьком выцветшей кепки. — Давай пятьдесят рублей, и разойдёмся. Соболь — пёс умный, таёжный, он тебе мешать не станет. Тимофей Ковалёв тяжело вздохнул, оглядывая шумную районную ярмарку. Пахло копчёным лещом, сырой овечьей шерстью и прелой осенней листвой. Люди суетились, торговались, а этот старик стоял неподвижно, словно врос в холодную землю. Пёс, крупный, с умными, по-человечески печальными глазами, тихо сидел у его сапог. Тимофей сам не понял, какая сила заставила его полезть в карман штормовика. Он молча протянул смятую купюру, взял верёвку