Строки из прошлого

Коробку я нашла в апреле восемьдесят пятого, когда разбирала бабушкин шкаф после похорон. Жестяная, из-под монпансье, перетянутая аптечной резинкой. Бабушка Нонна не любила, когда лезли на ту полку. За зимними шарфами, всегда за шарфами. Внутри лежали письма, сложенные по порядку. Бабушкины черновики на обрывках бухгалтерских ведомостей, мелким ровным почерком. И чужие, на тетрадных листках, почерком круглым, летящим, с завитками на заглавных. Последний толстый конверт пришёл из Свердловска от С. Г. Вострикова. Не сразу поняла, потом догадалась: Ритин сын вернул бабушкины письма. На самом дне, отдельно, на половинке бухгалтерского бланка лежала записка без даты. Первое письмо помечено октябрём шестьдесят второго. Нонна, здравствуй, родная. Доехали. Трое суток в плацкарте. Гена храпел на верхней полке, а я сидела у окна и смотрела, как тянется Россия: перелески, полустанки, бабы с вёдрами на платформах. На какой-то станции купила пирожок с картошкой, обожглась, и сразу вспомнилось: мы с

Тонкая школьная тетрадь в линейку, двенадцать листов. Нашли в чулане, когда разбирали дом после бабы Поли. На обложке, детским ещё почерком: «Дневник. Полины.» Кончила семилетку! Последний экзамен сдала, по арифметике, на четвёрку. Обидно, тройной пример напутала. Но Антонина Павловна сказала: «Полина, ты молодец, дальше учись.» И руку мне пожала, как взрослой. Мы с Нюркой после сидели на берегу, болтали ногами в воде. Нюрка говорит, осенью поедет в Калязин, в педучилище. Учительницей хочет стать. И я хочу. Батя обещал подумать. Мамка молчит, но я вечером нашла у неё на столе раскроенный ситец, синий, в белый цветочек. Шьёт мне что-то. К отъезду, что ли? Лето впереди, длинное, тёплое. За околицей трава по пояс, небо без облачка. Легла в траву, лежала, пока первая звезда не вышла. До чего хорошо. Война. Днём по радио в правлении объявили. Я была у колодца, несла воду, и вдруг тётка Марфа закричала, и я поставила вёдра на землю и побежала. Народу набилось, тесно, душно. Радио хрипит, гол

Этот полевой дневник лежал в нижнем ящике бабушкиного стола, под свёрнутыми картами и стопкой старых полевых журналов. Клеёнчатая обложка, коричневая, сильно потёртая. На первой странице карандашом: «Б.К. Морозова. 1964. Партия №12. Забайкалье». Добрались. От Читы двое с половиной суток, последние сорок километров на вездеходе по раскисшей просеке. Два раза садились в колею, вытаскивали лебёдкой. Лагерь поставили в распадке, у ручья. Брезент намок ещё в дороге, тяжёлый, вчетвером еле натянули на каркас. Нюра, повариха наша, развела костёр прежде, чем мы докрепили последнюю растяжку. Горячая пшённая каша с тушёнкой после двух суток в кузове показалась праздничной. Участок большой. Карта старая, пятьдесят второго года, привязка хромает, русла сместились, где-то подрос лес. Маршруты придётся перекраивать на месте. Семёнов раздал фланги. Мне достался северо-восточный: бурелом, крутые склоны, ни тропы, ни просвета. Никто из ребят его не хотел. Я взяла планшет и пошла смотреть. По логам ещё

Тетрадь нашли, когда расселяли старый дом на Заводской. Общая, в клетку, с загнутыми уголками. На обложке чернилами, круглым почерком: «Не читать!» Папа пришёл с завода позже обычного. Мама дважды грела ему суп. Я сидела на кухне с тетрадками, между кастрюлей Антонины Кузьминичны и савельевским чайником. На кухне четыре стола, по одному на семью, наш самый маленький, у двери. В коридоре он разулся, прошёл мимо вешалки, мимо велосипеда Савельевых, мимо Антонины Кузьминичны, которая стояла у своей двери в халате. Вошёл к нам. Сел на кровать. И сказал: Катя, нас включили в список. Мама с ложкой замерла. Переспросила. Он повторил. Список на квартиру. Заводской дом, сдача к зиме. Две комнаты, кухня, ванная. Я подняла голову от учебника. Мама опустилась на край стула и всё держала ложку, будто забыла про неё. Папа улыбнулся. Он редко улыбается, и лицо у него от улыбки делается незнакомым, моложе лет на десять. Свой порог. Свой угол. Я повторяю это с вечера и не могу уснуть. Стенка нашей комн

Жестяную коробку из-под чая достали со дна сундука, когда после бабы Устиньи разбирали дом. Правнучка развязала тесёмку. Внутри лежали пожелтевшие телеграммные бланки, перехваченные суровой ниткой, и несколько тетрадных листков, исписанных простым карандашом. Письмо сестре Полине. Неотправленное. Поля, здравствуй. Ты не серчай, что долго молчу. После свадьбы уже три недели минуло, а я всё за карандаш не бралась. Думала, напишу завтра. Потом послезавтра. Потом перестала думать. А сегодня Захар уехал в район за запчастями, свекровка ушла к сестре в Покровское, и я в избе одна. Зажгла лампу, села к столу, разложила телеграммы. Одиннадцать штук, Поля. Одиннадцать бланков с синими буквами, и в каждом написано, какая я теперь счастливая. Свадьбу справили в октябре, после уборки. Маманька говорила, раньше на Покров венчались, в церковь ходили. А нынче Покров прошёл, церковь второй год на замке, и в сельсовете Парфён Митрич печать поставил за две минуты. Столы сдвинули в горнице у Захаровых, н

Общая тетрадь в клетку, обложка зелёная, замятая по углам. Нашлась в кладовой бывшего общежития при текстильной фабрике. Между страницами засохла веточка мяты. Приехала. Автобус от станции шёл сорок минут, пыльный, тряский. В окне трубы, корпуса, потом забор, за забором пятиэтажка. Наша, общежитская. Комнату дали на втором этаже. Две кровати, тумбочка, стол, табуретки. Занавеска на окне ситцевая, в мелкий цветок, уже выгоревшая. На подоконнике банка из-под горчицы, а в ней мята. Живая. Соседку зовут Тамара. Старше меня на три года, из-под Коврова. Руки быстрые, лицо спокойное. Когда я вошла с чемоданом, она посмотрела и сказала: — Левая койка твоя. Одеяло в шкафу. Кипяток в конце коридора. И всё. Ни «здравствуй», ни «как звать». Я села на койку, а пружины заскрипели так, что она усмехнулась. Первый раз за весь вечер. Мама велела написать сразу, как доеду. Напишу завтра. Сегодня нечего ещё рассказывать. Только то, что занавеска пахнет пылью, мята на подоконнике пахнет мятой, и за стенко

Эту тетрадку нашли в чулане старого дома в деревне Ольховка, когда разбирали вещи после смерти хозяйки. Школьная, в линейку, с таблицей умножения на обложке. Половина страниц занята детскими задачками, а поверх стёртого карандаша идут чернильные строчки, крупные и неровные. Нашла у Толика в ящике Васину тетрадку. Он в ней задачки когда-то решал, ещё до армии. Почерк ровный, с наклоном. Вася семилетку окончил, писал красиво, не то что я. Стёрла карандаш, где получилось, остальное зачеркнула. Буду писать сюда. По вечерам деться некуда. Ребята уснут, а я сижу одна перед лампой, и стены давят. Дом пустой без Васи. Третий год пустой, а привыкнуть не получается. Сегодня докопала картошку. Три мешка, один мелочь одна. Ничего, и мелкую сварим. Капусту засолила на той неделе, кадушка в сенях, полная. На зиму хватит, если не бросать в щи помногу. Зорька утром дала неполное ведро. Норовистая стала, не стоит, ногой бьёт. Я ей: «Ну тихо, дурёха, стой.» А она фыркает и косит глазом. Толик прибежал,

Бабушку Глашу похоронили в конце января восемьдесят первого. В феврале мы с мамой поехали в посёлок разбирать дом. Калитку замело по верхнюю планку, откапывали лопатой полчаса. В кухне стоял бабушкин запах: сухой укроп, печная зола, старое дерево буфета. В этом буфете, за трёхлитровыми банками с прошлогодними огурцами, лежала общая тетрадь в клеёнчатой обложке. Обложка бурая от жировых пятен, корешок прошит суровой ниткой. Мама глянула: «Рецепты, выброси». Я сунула тетрадь в сумку. Вечером дома открыла. На первой странице бабушкиным круглым почерком, с завитушками на заглавных: «Тетрадь рецептов. Глафира Сомова. 1962 г.» Дальше шли борщи, пироги, котлеты, студни, каши. А между рецептами, тем же почерком, только мельче и теснее, будто украдкой, шло совсем другое. *** Свёклу не тереть, а резать соломкой, тонко. Обжарить на сковороде с ложкой уксуса, томить, пока не потемнеет и не станет мягкая. Картошку крупно. Капусту класть последней, чтоб хрустела. Лавровый лист один, не два, иначе го

Груша. Сестра моя родная, единственная. Я твоё письмо получила на Страстной неделе, в Чистый четверг, как раз из церкви воротилась, двенадцать евангелий отстояла. Прочитала и на пол села, прямо где стояла, у печки, в чём из храма пришла. Кузьма твой, дай ему Бог здоровья, внизу твоего письма приписал своей рукой пару строк, коряво, не по грамоте: «Устинья, не вини Грушу, она как отписала тебе всё, так и слегла, лежит лицом к стенке третий день, не ест, не пьёт. Двадцать годов в себе держала». Я эти Кузьмины каракули раз десять перечла, до дыр. Часть 1/3 Часть 2/3 Лежишь, пишет, лицом к стенке. А я как представила тебя, лежащую вот так, отвернувшись, так будто это меня саму к той стенке повернули носом. Сколько ж ты в себе продержала, Груша, и ни единой душе. Я-то хоть людям жаловалась все эти годы, бабам на станции в очередях плакалась, на тебя жаловалась, мне через то легче было, я обиду свою выговаривала. А ты двадцать лет одна, при живом муже одна, со своим Гришенькой да со своей пр