Деревенские байки

В деревне Медвежий Угол до сих пор рассказывают про пасеку Савелия Круглова и одну безымянную могилу за старой часовней. После смерти Савелия его пчёлы каждое утро улетали туда огромным тёмным облаком и облепляли заросший холмик так плотно, что земли почти не было видно. Так продолжалось девять дней. На десятый родственники решили проверить, что находится под могилой, и нашли там останки мужчины. Рядом лежал медный жетон с именем человека, которого Савелий всю жизнь называл своим старшим братом, погибшим ещё молодым далеко от деревни. Сам Савелий прожил восемьдесят три года. Пчёл держал почти всю жизнь и знал о них столько, что местные иногда шутили: с людьми он разговаривает хуже, чем с ульями. Если рой начинал беспокоиться, Савелий выходил босиком во двор, вставал между домиками и говорил: — Ну чего разошлись? Я здесь. Через несколько минут пчёлы успокаивались. Пасека досталась ему от отца. Ульев было пятнадцать, старых, деревянных, некоторые ещё с довоенных времён. Савелий никому не

В деревне Красный Бор старики до сих пор вспоминают лесника Андрея Михайловича Воронова. При жизни он знал лес так хорошо, что по одному треску мог сказать, какое дерево скоро рухнет, а по сломанной ветке угадывал, прошёл ли здесь лось или человек. После его смерти эта привычка будто не исчезла. Только теперь каждое утро возле крыльца его дома появлялась свежая ветка, а на следующий день такое же дерево где-нибудь в деревне падало рядом с человеком. Первые три раза семью это спасло. Но четвёртая ветка оказалась яблоневой — и срезана была с дерева, которое росло прямо под окнами Вороновых. Андрей Михайлович умер поздней осенью. Ему было семьдесят шесть, последние годы он уже почти не работал, но каждое утро всё равно уходил в лес с палкой и старым биноклем. Жена его умерла раньше, поэтому в доме жили дочь Лариса, её муж Виктор и семнадцатилетний сын Пётр. Лесник был человеком суровым. Не любил пустых разговоров, никогда не рассказывал о своей работе больше необходимого и детям с детства

В деревне Черёмушки долго рассказывали историю Ольги Костиной, которая после смерти матери каждое утро просыпалась с туго заплетённой косой. Сначала в этом не видели ничего страшного: мать при жизни всю жизнь расчёсывала ей волосы и даже взрослой дочери привычно говорила: «Сядь, опять растрепалась». Но на девятую ночь Ольга обнаружила в своей тёмной косе длинную седую прядь, которая точно принадлежала не ей. Тогда старая соседка сказала одну фразу, после которой в доме перестали гасить свет: «Это мать не к тебе приходит. Она тебе показывает, кто уже нашёл дорогу». Ольге было тридцать четыре. После развода она вместе с восьмилетней дочерью Катей вернулась в родную деревню к матери, Нине Семёновне. Дом стоял почти на краю Черёмушек, дальше начинались луга, а за ними — старая дорога к закрытой лесной станции. Нина прожила здесь всю жизнь, работала в сельской школе, знала каждую семью и никогда не соглашалась переезжать. Умерла она неожиданно. Накануне вечером ещё готовила картошку, спорил

В деревне Новая Речка старый дом Корнеевых долго обходили стороной после смерти хозяина. Не потому, что там кто-то видел призрака или слышал шаги по ночам. Всё было гораздо тише. Каждое утро семья находила дедово кресло тёплым, словно кто-то только что встал с него. Печь за ночь остывала, окна покрывались инеем, на полу было холодно даже в шерстяных носках — а потёртое кресло возле окна оставалось горячим. Странность прекратилась только после того, как через сорок лет в дом вошёл человек, которого дед когда-то выгнал за ворота и велел больше никогда не возвращаться. Хозяина звали Степан Егорович Корнеев. В Новой Речке его знали все. Он много лет работал плотником, строил соседям сараи, перекрывал крыши, делал рамы и мог по одному скрипу определить, какая доска в полу отошла. Человек был тяжёлый, упрямый, но справедливый. Если пообещал — делал. Если с кем-то ссорился — обычно навсегда. Последние годы Степан жил вместе с дочерью Валентиной, её мужем Николаем и внуком Артёмом. Сын Степана

В деревне Погостцы после смерти старой повитухи долго сохранялось странное правило: если ночью в окно трижды постучат костяшками пальцев, а за стеклом никого нет, утром первым делом спрашивали, кто из женщин ждёт ребёнка. Смешно это звучало только для приезжих. Местные знали, что через несколько дней после такого стука в деревне обязательно начинались роды. Так продолжалось почти пятнадцать лет, пока однажды стук не услышала сорокавосьмилетняя вдова Елена Сидорова, которой врачи ещё десять лет назад сказали, что детей у неё больше быть не может. Старую повитуху звали Агафья Матвеевна. В Погостцах она принимала детей ещё тогда, когда до районной больницы зимой добирались на санях, а телефон был один на всю деревню. Женщины говорили, что Агафья могла определить начало родов раньше самой роженицы. Она заходила во двор, стучала в окно и говорила: — Воду ставьте. К утру понадобится. Ошибалась редко. После того как в деревне появился фельдшерский пункт, Агафья почти перестала принимать роды,

В деревне Берестово семья Громовых двадцать лет собиралась в один и тот же октябрьский день помянуть хозяина дома — Илью Васильевича. И все двадцать лет за большим столом происходила одна странность: сколько бы хозяйка ни пересчитывала посуду, перед самым началом поминок появлялась тринадцатая тарелка. Её не ставили перед конкретным человеком, рядом всегда оставался свободный стул. Первые годы тарелку убирали, потом перестали. Старики в Берестове говорили: «На поминальном столе лишнее место не трогают. Раз покойник держит — значит, кого-то ждёт». Сам Илья Васильевич умер осенью 2006 года. Ему было шестьдесят восемь, выглядел он крепким, ещё летом сам перекрыл крышу на сарае и заготавливал дрова. Вечером пожаловался жене Раисе, что ломит плечо, лёг раньше обычного и больше не проснулся. Сердце. Никаких странных обстоятельств, никаких последних загадочных слов — только утром возле кровати нашли раскрытый семейный альбом и очки. Раиса потом вспоминала одну мелочь. За несколько дней до сме

В деревне Крутая Лука до сих пор рассказывают, что старый сарай Гавриловых после смерти хозяина лучше было не открывать на свист. Не потому, что там водилась нечисть или кто-то видел призрака. Всё было гораздо проще и потому страшнее: перед каждой бедой из пустого сарая трижды раздавался короткий свист — точно такой, каким покойный Фёдор Гаврилов всю жизнь подзывал сына. Первые три раза Сергей успевал отвести несчастье. А когда свист прозвучал в четвёртый, он впервые заметил, что отец зовёт совсем не его. Фёдор Гаврилов был человеком неразговорчивым. Работал лесником, держал двух коз, летом ставил ульи за огородом и почти всё свободное время проводил в деревянном сарае, пристроенном к старой бане. Там лежали инструменты, рыбацкие сети, лыжи, капканы и десятки вещей, назначение которых понимал только он сам. Даже сын Сергей, выросший в этом доме, без разрешения туда не заходил. У отца была привычка. Если Сергей был далеко во дворе, Фёдор не кричал его по имени, а свистел трижды: два кор

В деревне Старые Липки долго вспоминали дом Варвары Фёдоровны Беляевой. После её смерти дети приезжали туда только летом, а потом и вовсе закрыли избу на замок. Причина была не в том, что родственники боялись покойной. Наоборот, первые дни они были почти уверены: бабушка просто возвращается в свой дом и по старой привычке ставит утром чай. Страшно стало позже, когда чашка переместилась с кухонного стола к фотографии человека, которого никто в семье никогда не видел. Варваре Фёдоровне было восемьдесят семь. До последних недель она сама управлялась с домом, держала кур, выращивала смородину и каждое утро ровно в семь ставила на стол чайник. Дочь Тамара много раз предлагала забрать мать к себе в город, но старуха отказывалась. — В вашем городе я помру быстрее, — говорила она. — Здесь хоть знаю, кто по ночам под окнами ходит. Эту её фразу никто не воспринимал всерьёз. Варвара вообще любила говорить загадками. Могла велеть не оставлять на ночь нож на столе или внезапно снять со стены семейн

В деревне Заречье до сих пор рассказывают историю старого Василия Орлова, который всю жизнь боялся не смерти, а одного дня, когда его жена больше не сможет его предупредить. Соседи говорили, что после её похорон он начал разговаривать с пустой комнатой, но сам Василий утверждал: трижды его спасала женщина, которую он похоронил несколько лет назад. А после третьего раза она пришла к нему во сне и сказала только одну фразу: «В следующий раз я уже не успею». Василий и Анна прожили вместе почти сорок лет. Их дом стоял у самой реки, на краю деревни, где по утрам туман стелился над водой, а за огородами начинался густой лес. Они никогда не были богатым людьми. Держали хозяйство, выращивали картошку, сажали яблони, а зимой Анна вязала тёплые носки для соседей. Василий работал водителем на старом грузовике и часто уезжал по деревням. Анна всегда говорила ему: — Ты, Вася, как будто беду за собой тянешь. Всё время куда-то спешишь. Он смеялся. — А ты, Аня, всё заранее знаешь? Она только улыбалась

В деревне Каменные Луги до сих пор вспоминают историю Марии Левиной, которой однажды пришлось выбирать между обещанием, данным старой знахарке, и собственным ребёнком. Говорят, что именно из-за этого имени в их семье много лет происходили странные вещи. Одни считали, что старуха просто хотела оставить после себя память. Другие уверяли: она знала что-то такое, чего сама Мария не понимала. Началось всё в конце семидесятых годов. Мария тогда была молодой женщиной, недавно вышла замуж за Андрея Левина и ждала первого ребёнка. В деревне их считали красивой парой: Андрей — спокойный, работящий парень, который с утра до вечера пропадал на тракторе, а Мария — тихая девушка с добрыми глазами, которую любили даже самые ворчливые соседки. Беременность сначала проходила легко. Но на пятом месяце всё изменилось. Мария начала резко слабеть. Она почти не вставала с кровати, перестала есть, а врачи из районной больницы только разводили руками. Анализы были странными: вроде бы ничего опасного не находи