Полынь-трава

Солому Мария Демьяновна брала свежую, из-под молотилки, и таскала её во двор охапками. Старый тюфяк она распорола по шву с торца, вытряхнула на грядки и вывернула наизнанку. Труха сыпалась серая, слежавшаяся в пласты, и пахла пылью. — Держи, — сказала она Нюрке. — Не отпускай края. Нюрка держала мешковину раскрытой, а мать набивала, приминая кулаком по углам, чтобы солома легла ровно и не сбилась к середине. Набив, она перехватила шов суровой ниткой через край, частыми стежками, и села на тюфяк проверить, как осядет. Осел он хорошо, на две ладони. Со двора крикнул младший, что коза ушла в огород к Липатовым. — Гони её, гони! — Мария не встала. — Нюрка, сходи. Нюрка убежала, а Мария осталась сидеть на новом тюфяке и слушать, как во дворе стучит по забору палка. Второй тюфяк, детский, она отложила на завтра: соломы хватало, а времени уже нет. В сельпо ей сказали про тётку между делом. Продавщица заворачивала соль и спросила, не собирается ли Мария в Сомово, а то она сама туда собирается

Лук Серафима Максимовна вязала на веранде, чтоб не таскать в избу землю. Она отряхивала каждую луковицу о колено, обрезала корешки ножницами и складывала в кучки по величине. Перья брала по три-четыре и заплетала в косу, вплетая шпагат, а косу вешала на кованый крючок под потолочной балкой. Крючков было семь, в ряд, вбитых косо и намертво. Дмитрий бил их сам, в пятьдесят четвёртом, когда обшивал веранду, и бил не по шнурку, а как рука легла, — за двадцать пять лет ни один не расшатался. Три косы уже висели. Серафима повесила четвёртую и подёргала за шпагат. Через окно было слышно, как во дворе Юрий стучит по железу, а Санька ему что-то говорит и не получает ответа. Надежда вышла с тазом. — Мам, вы сколько у тётки пробудете? — Неделю. У неё в среду операция, надо кому-то у неё пожить. — Автобус в шесть двадцать. — Знаю. Серафима собрала обрезки в ведро, вынесла курам и вернулась подмести пол. *** Обратно она приехала в четверг, вечерним. От остановки до их края идти было минут двенадцат

Зимние рамы Раиса Филипповна вынесла из сарая в конце сентября, в сухой день. Она протёрла их пучком соломы, потом мокрой тряпкой, потом газетой, и стекло стало скрипеть под пальцем. Одна рама рассохлась за лето и в проём не пошла — верхний угол упирался, а нижний висел на палец. Раиса принесла из сеней рубанок и деревянный складной метр, жёлтый, с латунными шарнирами, ещё Лёнин. Метр она разложила на две пяди, приложила к бруску, отчеркнула карандашом и стала снимать по чуть-чуть, поглядывая на свет. Стружка шла тонкая и завивалась. Рама села с третьего раза. Раиса промазала пазы, насыпала между рам опилок с солью и поставила сверху коробок из-под лекарства, чтобы не отпотевало. Потом сложила метр, звено к звену, и убрала его на подоконник, к кактусу. Оставалось ещё три окна, и она носила рамы по одной, придерживая коленом на пороге. В передней рама пошла легко: этот проём они с Лёней в шестидесятом делали последним, уже к холодам, и он тогда выбирал четверть аккуратнее, чем везде, по

Сундук Прасковья Севастьяновна выволокла на солнце в первый погожий день после дождей. Крышка у сундука была тяжёлая, с двумя коваными полосами, и захлопывалась сама, если не подпереть. Прасковья подставила под неё деревянную подпорку, обмотанную сверху тряпкой, и стала вынимать слоями. Сверху шёл холст — три отреза, свёрнутые трубками и переложенные полынью от моли. Полынь за год слежалась в труху, и Прасковья вытрясла её на землю, а свежую нарвала с межи ещё вчера и держала в переднике. Холст она развесила на прясле. Он висел жёстко, коробом, и пахло от него подвалом. Ниже лежали вещи, которые доставать было незачем: отцов полушубок с вытертым воротом, две наволочки с мережкой, шаль, свёрнутая наизнанку. Прасковья каждую вынула, перетряхнула и положила обратно в том же порядке, потому что порядок в сундуке был у неё один и тот же с сорок девятого года. На дне, в углу, стояла жестянка из-под зубного порошка. Она её не открывала — только подвинула пальцем, чтобы не мешала укладывать, и

Юбку соседке Ксения дошивала с утра, пока в избе было пусто. Машинка стояла на своём углу стола, у окна, и Ксения сперва прокапала керосином челнок и ось, покрутила маховик вхолостую, послушала. Ход был ровный. Она подложила под лапку сложенную вчетверо тряпицу, потому что ткань была скользкая, и повела шов. Стрекот шёл короткими очередями, с остановками на закрепку. Обрезки она смахивала в жестянку под столом — на лоскутное, у неё третий год копилось на одеяло. Дошив, обмела машинку кисточкой, накрыла деревянным колпаком и защёлкнула шпингалет. Ходики над лавкой отставали вторую неделю. Ксения подтянула гирю — шишку с облупленной краской — и перевела стрелку на десять минут вперёд, как переводила всегда, потому что чинить их в Мурашихе было некому. Со двора слышно было, как отец правит косу: два коротких удара и один долгий, потом тишина, потом опять. Марфа Даниловна принесла с погреба банку огурцов и поставила на лавку. — Тихон опять с косой сел. Апрель на дворе. — Пусть сидит, — ска

Ушат рассохся за лето, и Дарья с утра взялась его подбивать. Она вытянула из-под лавки Фёдоров ящик — плоский, с ручкой из витой проволоки — и поставила у порога. Внутри лежали долото, обломок напильника, жестянка из-под монпансье с гвоздями и гвоздодёр, ручка у которого была обмотана той же проволокой, чтобы не скользила в мокрой руке. Дарья поддела нижний обруч и повела его книзу, постукивая с четырёх сторон по очереди, как делал Фёдор. Обруч сел ровно. Она плеснула в ушат воды на два пальца и отодвинула его к печи, чтобы клёпка к вечеру разбухла. — Мам, варежки. Колька стоял у двери в пальтишке, застёгнутом через пуговицу. Дарья перестегнула, достала варежки с печного приступка, сунула ему в карман горбушку. — К Гущихиному Ваське не лезь. Он большой. Колька мотнул головой и вышел. Калитка стукнула два раза — он всегда возвращал её рукой, не давал хлопнуть. Дарья убрала гвоздодёр в ящик, задвинула ящик ногой под лавку и пошла одеваться на ферму. Из горницы тянуло холодным. Дверь туда

Доила Нина в полшестого, в темноте сеней, потому что летом светло рано, а в хлеву всё равно темно. Она подставляла подойник, обмывала вымя тёплой водой из кружки и садилась на низкую скамейку боком, как садилась двадцать лет. Зорька переступала задней ногой один раз, всегда один, и дальше стояла смирно. Молоко шло сначала звонко в пустое дно, потом глухо. Нина внесла подойник в сени, поставила на табурет и накрыла бидон марлей, отогнув края за ручки. Цедила она медленно, чтобы пена не пошла через край. Марлю потом сполоснула в тазу, отжала и повесила на гвоздь у окна — гвоздь был вбит косо, и марля всегда сползала к шляпке, сколько её ни расправляй. — Ма, — сказал из горницы Толик, не открывая глаз. — Скока время. — Спи ещё час. Она обмерила бидон глазом по заклёпке — молоко стояло чуть выше третьей — надела платок и вышла. На улице пахло сырой пылью: ночью прошёл дождь и прибил дорогу. От клуба до пункта было двести шагов, и Нина проходила их за то время, за какое успевала подумать, в

Траву перед ульями Варвара окашивала серпом, на корточках, потому что косой там было не подойти — колья близко и летки низкие. Она срезала по горсти и отбрасывала за спину, к тропинке. Пчёлы шли ровно, с грузом, садились тяжело и заползали не сразу. Под каждым ульем, между чурбаками, трава лежала примятая и светлая, как под старым половиком. Она была там всегда, эта светлая трава, и всегда её было жалко. От дома пахло щами. Мишка гнал по тропинке гусей длинным прутом и сбивал прутом крапиву. — Мишка, не маши тут, — сказала Варвара, не оборачиваясь. — Прижалят. Он обошёл пасеку кругом, как обходил всегда, потому что и правда жалили, и не по разу. На крыльце Спиридон Лукич отбивал косу. Он клал её на бабку, приваленную к колену, и бил коротко, часто, и после каждых десяти ударов вёл ногтем по жалу, слушая пальцем. Варвара докосила до последнего улья и распрямилась. Спина за зиму сделалась немолодая: в тридцать лет разгибалась она уже с задержкой. Улей был Егоров, восьмой по счёту от угла

Автобус из райцентра дошёл до Гнилушей и дальше не пошёл — за мостом дорогу развезло. Валентина сошла у сельпо, переложила сумку в левую руку и пошла краем, где наст ещё держал. Шла она без малого час. У поворота на Ольховец поставила сумку в снег и подышала на пальцы: ручки были верёвочные и прорезали ладонь через варежку. Дома она обила валенки о нижнюю ступеньку, потом о верхнюю, как обивала всегда. В сенях пахло свежим тёсом. Валентина поставила сумку на лавку и постояла. Сени были те же, а пахло как в новой пристройке. Под валенком хрустнуло — стружка. Платок она понесла к гвоздю у двери, а гвоздя не было. Была замазанная глиной дырка и новый гвоздь, вбитый на четверть выше и левее. Валентина повесила платок на новый и толкнула дверь в избу. В избе топилась печь. Августа сидела на приступке спиной к двери и щепала лучину — мелко, ровно, складывая в передник. — Приехала, — сказала Августа, не оборачиваясь. — Приехала. — Как мать? — Встаёт. Сидит помаленьку. Валентина повесила пальт

Лук Евдокия Пантелеевна перебирала в горнице, на разостланной мешковине, и раскладывала в три стороны: который в косу, который в ящик под кровать, который сразу в суп. Перо на луковицах уже подсохло и шуршало под пальцами. Она отрывала лишнее, обчищала шейку и вертела головку в руке, глядя на донце. Донце сырое — значит не долежит. Лук в этот год уродился мелкий. Дождило в июле, и половина головок пошла в стрелку, а те, что не пошли, набрали воды и стояли на грядке дольше срока. Она выбирала их в третью кучу, которая в суп, и куча эта росла быстрее двух других. Пальцы к обеду стали жёлтые и пахли так, что не отмывалось до вечера. За перегородкой на кухне звякнула конфорка. Тамара пришла с маслозавода в четвёртом часу, значит смена дневная, значит завтра ей в ночь. Евдокия Пантелеевна отложила три головки с сырым донцем отдельно и потянула к себе следующую вязку. Перегородка в этом доме была дощатая, оклеенная газетой и поверху обоями, и стояла она не до потолка — свекровин муж ставил е