Кошки, собаки и люди

Тихон вышел на крыльцо, оглядел двор и сел. Садился он всегда одинаково: подбирал лапы, выпрямлял спину и замирал ровно, как на фотографии. Двор был чужой. Дом, впрочем, тоже, хотя Вадим прожил в нём уже четыре месяца и успел выучить, какая половица в коридоре разговаривает громче остальных. Вадим верстал книги. Двадцать лет он делал это в городской квартире, между шумом лифта и ремонтом у соседей сверху, а весной посчитал, сколько стоит тишина, и переехал на окраину. Улица тут упиралась в поле и заканчивалась водоразборной колонкой. Тихону было шесть. Пять с половиной из них он прожил на четвёртом этаже и считал, что мир состоит из подоконника, кухни и коридора. Двор сначала его оскорбил. Потом заинтересовал. От крыльца до калитки Вадим ещё в июне положил дорожку из досок. Земля здесь была тяжёлая, после дождя чавкала, и без досок до калитки доходил уже совсем другой человек, в другой обуви и в другом настроении. Последнюю доску, ту, что лежала уже за калиткой, в общем проулке, он при

На Заречной все знали: если на калитке Раисы Фёдоровны висит ведро, значит, хозяйка в огороде и подходить не стоит. Двор у неё был такой, что соседи иногда специально проходили мимо посмотреть. Дорожка выметена. Штакетник покрашен два года назад и до сих пор выглядел свежим. Даже вёдра стояли в ряд по росту, от большого к маленькому, и переставлять их было нельзя никому. С людьми она обходилась примерно так же, как с вёдрами. – Лестница, – сказала она в апреле новым соседям вместо «здравствуйте». – Она у вас к моему забору прислонена. Забор не для этого. Матвей тогда лестницу убрал и полдня думал, обиделся он или нет. Решил, что нет. Он работал из дома, целыми днями сидел в наушниках и вообще редко успевал обидеться: пока соберёшься, уже пора на связь. Жена его Полина была устроена иначе. Она за неделю узнала всю улицу, всем предложила помощь и от всех получила согласие. От всех, кроме одного двора. – Она просто одна живёт, – объясняла Полина мужу. – Ей поговорить не с кем. – Ей погово

Двадцать четвёртого августа Глеб обошёл весь бабушкин участок с ноутбуком на вытянутых руках. Он нёс его как поднос с горячим супом, поворачивался то к сараю, то к калитке и смотрел на значок связи в углу экрана. Связь оказалась в одном-единственном месте. Левый угол веранды, стол у окна, три деления. Шаг вправо, и остаётся два. Ещё шаг, и ноутбук честно сообщал, что интернета нет и в ближайшее время не будет. – Значит, тут, – сказал Глеб. – Тут и поселюсь. Бабушка Лидия вытерла руки о кофту и посмотрела на этот угол так, как смотрят на взрослого человека, решившего спать в прихожей. Спорить она не стала. Принесла подушку на табурет и предупредила, что вечером на веранде тянет от пола. Глеб писал программы одиннадцать лет и за это время выучил две вещи: с интернетом не спорят и с бабушкой тоже. Кот появился на второй день, ближе к одиннадцати. Вошёл на веранду через открытую дверь из кухни, сел посреди прохода и осмотрел стол, ноутбук, кружку и Глеба. Именно в таком порядке. – Это Пота

В июле Афоня выходил на крыльцо ровно в ту минуту, когда Оксана бралась за шланг. Не раньше и не позже. Серый, с чёрным кончиком хвоста, он усаживался на верхнюю ступеньку, обкладывался этим хвостом со всех сторон и смотрел на грядки с видом человека, который приехал принимать работу. Оксана открывала кран, вода шла, кот чуть щурился. Мол, ладно. Сегодня сойдёт. – Ты бы хоть раз помог, – говорила ему Оксана. – Хоть морковку прополол. Афоня не отвечал. У него был один короткий звук на все случаи жизни, и он берёг его для вещей по-настоящему важных: для миски, для двери и для тех редких минут, когда хозяйка садилась и переставала бегать. А бегала она много. Пятьдесят три года, дача в сорока минутах от города, дочка Марина с внучкой приезжают по воскресеньям. Всё по списку. В субботу прополоть, полить, собрать смородину, к вечеру сварить компот. Оксана даже не помнила, когда в последний раз просто сидела на скамейке у крыльца и ничего при этом не делала. Список был удобной вещью. По нему

Малина в тот июль пошла такая, что кусты пригибались к земле. Алевтина Тимофеевна выходила в огород рано, пока солнце не набрало силу. Собирала снизу вверх, не торопясь, и складывала ягоду в плетёную корзинку на сгибе локтя. К восьми корзинка была полной, а дальше начиналось самое интересное. У ступенек террасы её ждал Потап. Светло-серый, он садился ровно посередине нижней ступеньки и не двигался. Алевтина Тимофеевна ставила корзинку перед ним, и кот наклонялся к ягоде. Обнюхивал он долго. Обстоятельно. Так, будто от этих полминуты зависело что-то важное для всего участка. Потом отходил в сторону, ложился на доски и смотрел куда-то поверх забора с видом человека, который только что закрыл непростой вопрос и теперь имеет право на отдых. – Спасибо, Потап, – говорила Алевтина Тимофеевна. – Без тебя бы я пропала. Кот не отвечал: он вообще редко снисходил до ответов. Соседка Зинаида Фёдоровна, женщина громкая и охочая до советов, наблюдала это через забор третье лето подряд. – Ты его избал

Тихон выехал из машины в переноске, как выезжают из дома люди, которых никто не спросил. Через сетку он посмотрел во двор. И первым делом увидел козу. Коза смотрела на него в ответ. Марина поставила переноску на траву и разогнулась, придерживая поясницу. Дорога была долгая, Митя всю дорогу спрашивал, есть ли в деревне интернет, а кот всю дорогу молчал так выразительно, что молчание было понятнее вопросов. – Мам, мы приехали, – крикнула Марина в сторону дома. Тамара Фёдоровна вышла на веранду, вытирая руки о полотенце. Дом у неё был одноэтажный, с верандой у входа, из веранды дверь вела на кухню, а из кухни проём в комнату. Во дворе, чуть в стороне, стояли сарай и загон. В загоне и жила коза Марфа, белая с рыжим. – Ну здравствуйте, – сказала бабушка. – А это, значит, ваш знаменитый. Знаменитый сидел в переноске ровно, лапы вместе, взгляд в сторону. Британец, пять лет, серый, со щеками, из-за которых Митя называл его «кот с двумя подбородками». В городе Тихон занимал подоконник и считал,

Потап выходил на грядки ровно в семь вечера. Не в шесть и не в восемь. Именно тогда Лидия брала лейку и шла к бочке. А рыжий кот появлялся из-под крыльца с таким видом, будто его вызвали по делу. Сначала он проверял бочку: заглядывал внутрь, нюхал воду, отходил. Потом шёл вдоль первой грядки. Лапы он ставил точно между рядами. Капуста стояла четырьмя рядами, и крайний упирался в забор. За забором был участок соседа. Потап обходил все четыре ряда и останавливался у каждого третьего кочана. Смотрел он долго и серьёзно. Так смотрит человек, который знает про капусту что-то важное, чего не знаешь ты. – Ну и как там дела? – спрашивала Лидия, поливая. Кот не отвечал, потому что кот работал. Обход занимал минут десять. За это время лапы у него чернели по самые локти. Земля после полива превращалась в то, во что она всегда превращается. И вот с этими лапами Потап шёл на веранду. Не мимо и не в обход. Наискосок через светлые доски, прямо к своей миске. Следы получались одинаковые: восемь отпеча

Список висел на дверце холодильника, прижатый магнитом в виде клубники. Семь пунктов, ровный почерк, и седьмой подчёркнут дважды: “Лопухи за сараем – под снос”. Лариса перечитала его в четверг утром, хотя знала наизусть. Ей было больше пятьдесяти, год как на пенсии, и за этот год она поняла про себя неприятную вещь. Без расписания день расползался, как тесто из миски. Поэтому расписание было всегда, даже на даче, даже в июле, когда единственное срочное дело – полить огурцы и не забыть про них до вечера. На крыльце лежала Дуся. Одиннадцать лет, чёрная с проседью, и вид кошки, которая всё в этой жизни уже видела и большую часть не одобрила. А внизу, у ведра с водой, сидел Ермошка. Котёнка дочь привезла в начале июля. Настя выгрузила переноску, пакет корма и фразу “мам, ну на лето, ну пожалуйста”, после чего уехала так быстро, что Лариса даже не успела построить возражение. Дымчато-серый, в тёмную полоску, лапы белые, хвост трубой. Три месяца от роду. И полное отсутствие сомнений в себе.

На угловом столбе забора сидел дымчато-серый кот. Он жмурился так важно, будто улица принадлежала лично ему. Марина прошла мимо второй раз за утро. Кот проводил её взглядом от калитки до поворота, а потом снова прикрыл глаза. Она жила в садоводстве третью неделю и до сих пор ни с кем не познакомилась. И задумано это было именно так. Участок номер четырнадцать, угловой, крыльцо смотрит на восток и на въезд. По утрам солнце ложится прямо на ступеньки. А больше Марине от этого лета ничего не требовалось. – Это Афоня, – сказала женщина, которая шла навстречу с пустым ведром. – Я Рая, ваша соседка через участок, одиннадцатый. Вы не пугайтесь, он смирный. – Я и не пугаюсь. – Да я не про это. Он смотрит. Рая поставила ведро на гравий и объяснила подробно, с чувством. Афоня сидит на этом столбе третий год. Забор Лидии Егоровны из шестнадцатого выходит прямо на дорогу. И с этого столба видно всю улицу. Въезд, колонку, кто к кому свернул. И появляется он там к восьми утра, а сидит до жары. А пот