Слово за словом

– Мам, ты только пакет на стойку не ставь. Там всё чистое. Зоя Никитична замерла у двери, не успев как следует войти. В одной руке у неё была старая клеёнчатая сумка с ромашками, в другой – эмалированная миска, прикрытая белым полотенцем. От миски шёл тёплый дух теста, картошки и жареного лука. Ирина стояла возле зеркала в узких брюках и тёмной блузке. Волосы у неё были гладко убраны, на губах блестела помада, а на лице уже появилось то напряжённое выражение, которое Зоя Никитична помнила с дочкиных школьных лет: сейчас будет контрольная, а ручка пишет плохо. – Я не на стойку, – сказала Зоя Никитична. – Я вот сюда, на стульчик поставлю. Шанежек принесла. Ты вчера говорила, что целый день не ела. – Мам, я не говорила, что надо нести еду сюда. – А куда? Домой тебя не застанешь. Вечно то студия, то поставщики, то клиенты. Ирина быстро оглянулась. В салоне ещё никого не было, только у окна протирала пол молоденькая мастер с длинными ногтями. Она сделала вид, что ничего не слышит, но плечи

– Марина, ты после работы к маме заедешь? Ей суп надо сварить и полы протереть. – К моей? Павел поднял глаза от телефона и посмотрел на жену так, будто она спросила что-то совсем странное. – При чём тут твоя? К моей, конечно. Моя одна сидит, ей тяжело. Марина стояла у кухонного стола и резала хлеб к ужину. От этой фразы рука у неё сбилась, нож съехал в сторону, ломоть получился кривой и тонкий, почти прозрачный. Она положила нож, вытерла пальцы о полотенце. – Паш, я сегодня к своей собиралась. У неё кран на кухне течёт. И продукты надо завезти. – Кран подождёт. – Он уже неделю ждёт. – Ну значит, ещё день подождёт, – спокойно сказал Павел. – А маме сегодня нехорошо. – Ей вчера было нехорошо. И в субботу. И перед этим тоже. Павел отложил телефон, но Марина знала: это не значит, что он готов слушать. Просто сейчас он будет объяснять ей очевидные, по его мнению, вещи. – Марин, ты чего начинаешь? Мама пожилой человек. – Моя мама на три года младше твоей. Почему она у нас не пожилой человек

– Мам, только не начинай, мы сегодня не приедем. Вера Петровна стояла посреди кухни с половником в руке. На плите тихо булькал куриный суп, в духовке подрумянивался пирог с капустой, на подоконнике остывали сырники под чистым полотенцем. Она с утра хлопотала, хотя обещала себе не суетиться. Просто накрыть стол. Просто дождаться сына. Просто посидеть всем вместе, как раньше, без спешки и телефонных разговоров на ходу. – Денис, ты же сам сказал, что будете к обеду. – Мам, ну планы поменялись. У нас тут дела. – Какие дела? – Обычные. Машину надо посмотреть, Ира в магазин собиралась, Кириллу куртку выбрать. Ты же понимаешь. Вера Петровна посмотрела на тарелки, которые уже расставила на столе. Три большие, одна детская, хотя Кирилл давно ел из обычной. Просто у неё в шкафу ещё хранилась тарелка с корабликом, и она каждый раз доставала её для внука, как будто он всё ещё маленький, с липкими от варенья пальцами. – Понимаю, – сказала она. – Вот и хорошо. Не обижайся только. – Я не обижаюсь. О

– Лидия Васильевна, вы дома? Мы уже подъезжаем, Варю оставим до вечера. Лидия Васильевна прижала телефон плечом к уху и посмотрела на раскрытую коробку с нитками. На столе лежала выкройка, аккуратно сколотая булавками, рядом блестела новая ткань цвета молодой травы. Она купила её для костюма к городскому смотру самодеятельности и два дня ходила вокруг, не решаясь раскроить. Сегодня наконец настроилась. – Рита, я же говорила, что сегодня не могу. – Как это не можете? – в голосе невестки сразу появилась обида. – Вы же дома. – Дома. Но у меня занятие в Доме культуры. – Какое занятие? – По сценическому костюму. Я тебе рассказывала. – Лидия Васильевна, ну какие костюмы? Варю не с кем оставить. У нас с Максимом дела. Лидия Васильевна сняла очки и потёрла переносицу. На плите остывала гречневая каша для себя, в стиральной машине лежали простыни, на подоконнике стоял ящик с рассадой перцев. Всё обычное, домашнее, своё. Но стоило позвонить Рите, как её день сразу переставал быть её днём. – Рит

– Только не отвечай при гостях. Пётр замер с тарелкой в руках и посмотрел на жену. В гостиной уже накрывали стол: в центре стояла селёдка под шубой, рядом холодец, запечённая курица, блюдо с бутербродами и большая хрустальная ваза с мандаринами. Зоя поправляла салфетки так старательно, словно от их углов зависело семейное счастье. – Почему? – спросил Пётр. – Телефон звонит. – Вот именно. Звонит он вечно не вовремя. На тумбочке у окна дрожал старый домашний аппарат. Пётр давно собирался его отключить, но Зоя каждый раз отговаривала: – Пусть будет. Вдруг что-то срочное. И вот теперь, когда он действительно зазвонил, она смотрела на мужа так, будто трубка могла укусить. – Может, это твоя сестра? – сказал Пётр. – Она обещала поздравить. – Моя сестра звонит на мобильный. Не бери. Сейчас все сядут, скажешь тост, потом разберёмся. Из кухни выглянул Степан, Зоин сын. Высокий, круглолицый, уже взрослый, но всё равно с привычкой заглядывать матери в глаза, прежде чем что-то сделать. – Мам, там

– Ты опять разложила деньги не по конвертам? Марина стояла у плиты и мешала ложкой гречку. В кухне пахло жареным луком, влажным полотенцем и дешёвым стиральным порошком, которым она утром застирала Игореву рубашку. – Я купила хлеб, молоко и лекарство твоей матери, – ответила она спокойно. – Не стала класть обратно триста рублей, потому что их уже нет. Игорь снял куртку, повесил её на спинку стула и посмотрел на жену так, будто она совершила не покупку, а настоящее предательство. – Я тебе сколько раз говорил? Сначала откладываем на коммуналку, потом на продукты, потом на всё остальное. – Лекарство тоже “всё остальное”? – Не придирайся к словам. Марина выключила плиту и накрыла кастрюлю крышкой. Ей хотелось сказать, что лекарства его матери почему-то всегда покупала она, продукты таскала она, с квитанциями разбиралась она, а Игорь только конверты подписывал и делал вид, что управляет хозяйством. Но спорить не хотелось. Споры в последнее время стали похожи на старую пластинку: шум есть,

– Ты видела, во сколько она вчера пришла? Почти темно уже было. А Борис сидит с детьми и делает вид, что всё нормально. Марфа Степановна не сразу ответила. Она стояла у плиты и помешивала овсяную кашу в маленькой кастрюльке, хотя завтракать уже никто особенно не хотел. На кухне пахло молоком, свежим хлебом и мокрыми варежками, которые сушились на батарее. – Видела, – сказала она наконец. Её дочь Оксана опустилась на табурет и победно посмотрела на брата. – Слышал? Мама видела. Борис сидел у окна, пил остывший чай и хмурился так, будто этот разговор начался не утром, а много дней назад и всё никак не заканчивался. – Оксан, тебе не надоело? – Мне? Нет. Мне за тебя обидно. Ты работаешь с утра до вечера, дети на тебе, дом на тебе, а твоя жена где-то ходит. И главное – молчит. Спросишь её, она глаза в пол: «Дела были». Какие дела, интересно? Марфа Степановна выключила плиту. – Кашу будете? – Мам, какая каша? – вспыхнула Оксана. – Тут семья трещит, а ты каша. – Пока люди едят кашу, дом ещё

– Ты бы хоть кольцо сняла, раз уж опять в муке по локоть. Елена остановилась у стола и посмотрела на мужа. На кухне стояла духота: духовка работала с самого утра, на подоконнике остывали противни, в миске поднималось тесто, а на полу возле двери лежал мешок с мукой, который Кирилл так и не донёс до кладовки. – Оно мне не мешает, – сказала она. – Мне мешает, – усмехнулся он. – Смотрю и думаю: замужняя женщина, а всё пирожками балуется, будто девочка на ярмарке. Елена не ответила. Она привыкла к этому тону: вроде шутка, а после неё хочется вытереть руки, снять фартук и больше ничего не делать. Только не получалось. Заказов было много. К празднику в городском парке собирали большую ярмарку, и её слоёные розаны с яблоками попросили привезти к полудню. Кирилл ходил по кухне в новой рубашке, мешал всем своим видом и при этом считал, что помогает. – Сколько коробок готово? – Двенадцать. – Надо двадцать. – Я знаю. – Ты не “знаюкай”. В этот раз всё серьёзно. Там будет комиссия, администрация,

– Мам, ты только не оставляй её одну в комнате. Слышишь? Ни в спальне, ни возле серванта. Такие тихие всё глазами меряют, а потом руками берут. Антонина Егоровна поставила чашку на блюдце так осторожно, будто боялась расплескать не чай, а последние остатки терпения. – Лариса, ты опять начинаешь? – А я и не заканчивала, – дочь сняла с плеча сумку и опустила её на табурет. – Павел у тебя добрый, как телёнок. Ему скажи: «Отдай последнее», он ещё извинится, что мало отдал. А Вера эта молчит, улыбается, пирожки таскает. Думаешь, просто так? – Не называй её «эта». Она жена твоего брата. – Вот именно. Жена. А не родная дочь. Разницу чувствуешь? Антонина Егоровна хотела ответить, но в прихожей щёлкнул замок. Дверь открылась тихо, без привычного Павлового шума. На пороге кухни появилась Вера. В одной руке у неё был пакет с продуктами, в другой – свёрток, завязанный тонкой бечёвкой. Щёки порозовели от мороза, на виске выбилась прядь волос. – Здравствуйте, Антонина Егоровна. Я хлеб принесла, тво

– Надя, только не обижайся, но сегодня в зал тебе лучше не выходить. Надежда Ивановна стояла у открытого шкафа и держала в руках синее платье. То самое, которое берегла для особого случая: плотная ткань, аккуратный воротник, рукав до локтя. Не новое, но сидело хорошо. Она даже бусы достала, жемчужные, в маленькой коробочке из-под конфет. – Это почему? – спросила она, не оборачиваясь. Валерий помялся у двери спальни. На нём уже была выглаженная рубашка, та самая светлая, которую Надежда утром отпаривала почти сорок минут. Рукава у него всегда мялись в одном и том же месте, и он сердился, если складка шла не так. – Ну сама понимаешь. Открытие после ремонта, гости будут, поставщики, люди из администрации, Кристина программу подготовила. Всё в одном стиле. – А я в каком стиле? – Надь, ну не начинай. Она медленно повесила платье обратно. В шкафу пахло лавандовым саше и старым деревом. – Я просто спросила. – Ты у нас человек домашний. Тебе там будет шумно, устанешь. Посидишь на кухне, девоч