Кто прав? | Женские истории

– Банкет на тебе, Вера. Я в ресторане уже твой телефон оставила, так что не пугайся, если позвонят. Нина сказала это между делом, раскладывая голубцы по тарелкам. Как будто сообщила, что на завтра обещали дождь. Я положила вилку. – Какой банкет? – Алёнкин, какой ещё. Двадцать шестого сентября, «Серебряный двор», семьдесят человек. Предоплату я внесла, остальное твоё. – Остальное – это сколько? – Триста двенадцать тысяч. – Она пододвинула ко мне сметану. – Ешь, остынет. Сидели мы у неё на кухне, в воскресенье, как почти каждую неделю после маминых похорон. Олег остался дома с поясницей, Алёна уехала на примерку. Нас было двое, и я сначала решила, что ослышалась. – Нина, я тебе ничего такого не обещала. – А я и не спрашивала. Я решила. – Сестра села напротив и сложила руки на клеёнке. – У тебя на книжке лежит, я знаю. Ты на дачу копишь шестой год. Дача подождёт, а дочь у меня один раз замуж выходит. – Это мои деньги. – Твои. И крестница твоя. Ты же крёстная, Вера, или забыла? Я не забыла

– Банкет на тебе, Вера. Я Шубиным уже сказала, что со стороны невесты платит тётя. Люда сказала это между делом, накладывая Денису салат. Как будто попросила передать хлеб. Я поставила чашку. Кристина покраснела и уставилась в тарелку, Денис перестал жевать. На кухне было жарко, у сестры всегда жарко, она даже летом держит духовку открытой, чтобы пироги не опадали. – Люда, – сказала я. – Ты меня спросила? – А что спрашивать? Ты же тётя. Единственная. – Я не буду оплачивать банкет. Сказала сразу, при всех. Потом полночи думала, правильно ли, что при всех. Но тогда мне показалось, что если промолчу сейчас, то дальше уже не выберусь. Люда медленно положила ложку. – Не поняла. – Я собиралась подарить Кристине пятьдесят тысяч. Это мой подарок, и он остаётся. А банкет вы решали без меня, вот и платите сами. – Пятьдесят, – повторила она и засмеялась. Нехорошо засмеялась. – Вера, ты серьёзно? Ресторан «Сирень», шестьдесят человек. Там одно горячее на всех дороже твоих пятидесяти. – Так бери за

– Ой, Вер, мне так неудобно, прям не знаю, как сказать, – Лариса сунула мне ключи и сразу спрятала руку в карман куртки. – Там сзади царапинка. Малюсенькая. И слушай, а можно Стёпке ещё на месяц? Ему на практику через весь город мотаться. Брелок был липкий. То ли от газировки, то ли не знаю от чего. Царапинка оказалась вмятиной с мою ладонь, на заднем бампере, и краска вокруг неё пошла мелкой сеточкой, как старая эмаль на кастрюле. Я присела на корточки прямо у подъезда и провела пальцем. Лариса стояла надо мной и рассказывала, что это наверняка во дворе кто-то приложился, пока машина стояла, а Стёпа ни при чём, Стёпа у неё аккуратный. – На месяц не дам, – сказала я, не вставая. – Вер, ну ты чего. – И бампер надо чинить. Давай в субботу вместе съездим в сервис, узнаем цену. Она замолчала. Потом сделала лицо, которое я знаю двадцать шесть лет, с тех пор как вышла за её брата: брови домиком, голова чуть набок, губы виноватые. – Мне так неудобно, Верочка. Правда. Но у меня сейчас ни копей

– Ты мне кто, чтобы я твои коробки до гробовой доски сторожила? – свекровь даже не поздоровалась. – Я писала. В общий чат писала, русским языком. Не забрали – значит, не нужно. Я стояла у служебного входа пекарни, в фартуке, мука на локтях. На экране телефона висело объявление: швейная машинка «Подольск», с тумбой и ножным приводом, в рабочем состоянии, три тысячи рублей. Сфотографирована на знакомом ковре с бахромой. Мамина машинка. Папа эту тумбу сам покрывал лаком на балконе, а я, лет пяти, сидела рядом на табуретке и нюхала, пока меня не выгнали. Мама на ней шила мне платье на выпускной, потом шторы, потом пододеяльники для внуков, которых так и не дождалась. – Римма Степановна, снимите объявление. Прямо сейчас. Это не коробка, это мамина вещь. – Уже сняла, – сказала свекровь, и в голосе было что-то вроде удовольствия. – Вчера женщина приезжала, из Мытищ, что ли. Приличная. Наличными отдала. – Кому вы её продали? Телефон остался? – Лариса, я не справочное бюро. Гудки. Дворник у мус

– Да мы с Верочкой вдвоём всё сообразили, ничего особенного, – сказала свекровь и поставила на стол тарелку с колбасой. Колбасу она действительно нарезала сама. Толсто, кружочками, как режут в поезде. Всё остальное на этом столе сделала я. Утку с яблоками. Два салата. Пирог с капустой, тесто для которого я месила, пока Лидия Семёновна в спальне досматривала передачу про чужие свадьбы. Холодец, правда, был её, вчерашний. Это надо признать. Стол стоял во дворе, под навесом из зелёного поликарбоната, и от этого всё казалось зеленоватым: и утка, и лица, и Гришина рубашка. Родни набралось четырнадцать человек. Яблочный Спас, повод собраться. Тётя Галя, свекровина сестра, первой полезла вилкой в салат. – Лидочка, ну золотые руки! И когда ты только всё успеваешь? – Ой, не говори, с шести утра на ногах, – свекровь махнула рукой. Ногти свежие, вишнёвые. Утром их не было, я бы заметила. Я положила вилку. – Лидия Семёновна, ну как вдвоём. Я с одиннадцати у плиты стою. Вы мне в четверг сказали, чт

– Да не лечится это, мамочка. Выпорите его разок как следует, сразу заговорит как миленький. Это моя свекровь сказала в нашем коридоре маме Тимофея. Тимофею шесть лет, он заикается с трёх, и я занимаюсь с ним уже полгода. Он стоял рядом с одним ботинком в руке и смотрел в пол. Алёна, его мама, молча застегнула сыну куртку. Криво, через пуговицу. Я вышла из маленькой комнаты, где у меня зеркало, стол и коробки с карточками. – Нина Архиповна, идите, пожалуйста, на кухню. – А что я такого сказала? Нас так растили, и ничего, все выросли. – Идите на кухню, – повторила я. Она пошла, но дверь за собой не закрыла. Из кухни тут же заговорил телевизор. Алёна уже на пороге сказала, что в четверг они, наверное, не придут. Я поняла, что и в следующий четверг тоже. На её сумке болтался брелок в виде кукурузного початка, жёлтый, пластмассовый. Не знаю, почему он мне запомнился. *** Свекровь приехала к нам в начале сентября «на недельку». В Ярославле ей по полису делали операцию на правом глазу, катар

– Порожек я снял, потому что маме с её коленом через него не перешагнуть, – сказал Глеб и тут же поправился: – Ну, когда в гости приедет. Я стояла в дверях ванной и смотрела на поручень. Хромированный, толстый, привинченный намертво к плитке возле ванны. Такие вешают в больницах и санаториях. Мы эту плитку, между прочим, выбирали вдвоём, два выходных подряд, и никакого поручня в том разговоре не было. – В гости, – повторила я. – Глеб, в гости приезжают на неделю. Под неделю в кафель не сверлят. – Вер, ну что ты начинаешь. Пусть висит. Нам самим потом пригодится, не молодеем. Он отвернулся к раковине и стал оттирать с неё засохшую затирку. Старательно, ногтем. Когда Глебу нечего сказать, у него всегда находится срочная работа. Квартиру мы взяли в мае, в новостройке у объездной. Три комнаты, ипотека на пятнадцать лет, собственность по половине на каждого. В первоначальный взнос ушли мои семьсот тысяч от бабушкиной комнаты на Заводской, и Глеб сам тогда предложил оформить поровну, чтобы б

– Отравительница! Весь подъезд своими тортами потравишь, а отвечать кто будет? Лариса Павловна стояла на площадке в халате поверх свитера и трясла телефоном в сторону моей двери. Тапки на ней были мужские, огромные, клетчатые. Чьи – не знаю до сих пор. Сына её я не видела года два. – Я уже позвонила куда надо, – добавила она. – Сейчас приедут и посмотрят, какой у тебя тут цех. У меня в руках было полотенце, на пальцах крем. Я как раз собирала свадебный торт, два яруса, бисквит с вишней, и заказчица должна была прийти через час. – Куда вы позвонили? – спросила я. – И что вы им сказали? – Правду сказала. – Какую правду, Лариса Павловна? Вы хоть один мой торт пробовали? Она не ответила. Развернулась и пошла вниз, на свой третий этаж, громко шаркая. На пролёте остановилась, будто хотела что-то добавить, и не добавила. Я вернулась на кухню, вымыла руки. Потом зачем-то вымыла ещё раз. Крем на верхнем ярусе так и остался неровным. Полиция приехала минут через сорок. Двое: молодой сержант, сер

– Нина Сергеевна, я своим детям бегать не запрещаю и запрещать не буду. Днём можно. Это закон, я узнавала. Кристина сказала это, не открывая дверь до конца. В щель было видно полкоридора, голый ламинат и пластмассовый самосвал, перевёрнутый кверху колёсами. Из глубины квартиры неслось: бум, бум, бум. Будто кто-то методично ронял на пол мешок с картошкой. – Кристина, я не про закон, – сказала я. – Я с ночной смены. Мне в восемь вечера опять на работу. Прошу по-человечески: пусть не прыгают с дивана хотя бы до обеда. – А вы беруши купите. И улыбнулась. Не зло даже, а так, как улыбаются бестолковой старухе, которая не понимает очевидного. Тут надо объяснить, почему я стояла перед этой дверью не просто как соседка снизу. Квартира на четвёртом этаже – мамина. Мамы нет третий год, а я живу прямо под ней, на третьем, в своей двушке, которую мы с покойным мужем выплатили ещё в девяностые. Мамину я сдавала. В прошлом ноябре пустила туда Кристину с детьми: муж на вахте, на севере, дети маленькие

– Вот от вас они и ползут, – сказала Зинаида Аркадьевна и ткнула пальцем в мой придверный коврик. – Я своими глазами видела. Помидоры гнилые на полу, тазы, очистки в ведре. Стыдно, Вера. За её плечом стояла Лариса, старшая по подъезду, с общей тетрадкой в клеёнчатой обложке. На куртке у Ларисы был приколот значок с розовым поросёнком. Внучкин, наверное. Я почему-то смотрела на этого поросёнка, а не на них. – Кто ползёт? – спросила я. – Тараканы, – Лариса вздохнула так, будто это я её подняла с дивана. – У Мальцевых на третьем двоих видели, у Суриковых в ванной. Зинаида Аркадьевна говорит, у вас на кухне беда. – Беда, значит. Заходите обе. – Да мы не за этим, – начала Лариса. – А я за этим. Обувь можно не снимать. Я отступила в коридор и держала дверь, пока они не вошли. Зинаида Аркадьевна шла первой, мелкими шагами, и смотрела не на меня, а по углам. Лариса за ней, с тетрадкой у груди, как с иконой. На кухне было так чисто, что самой стало неловко. Банки с лечо стояли на подоконнике в