Черно-белое ТВ

Первый звонок после полуночи я сам удалил из журнала. Не потому что испугался, а потому что наутро должен был приехать представитель застройщика, а у меня в системе уже висели три жалобы: не открывается дверь, пропал свет на площадке, лифт ушел на минус первый, хотя минус первого этажа в доме не было. Дом стоял на проспекте Тракторостроителей в Чебоксарах, новый, еще пахнущий гипсом и мокрой краской. Его поставили на месте старого троллейбусного кольца. Я помнил это кольцо: будка диспетчера, низкая, с облезлым козырьком, лавка под тополем, водительницы в жилетах, которые выходили греться с кружками чая. Потом будку снесли, асфальт сняли пластами, тополя спилили, и вместо разворота выросла двадцатипятиэтажка с фасадом цвета свежей плитки. Я работал в управляющей компании по цифровым системам. По-человечески это означало: домофоны, камеры, шлагбаумы, счетчики, датчики дыма, все, что пищит, моргает и потом оказывается моей виной. В октябре две тысячи двадцать третьего мне поручили закрыть

Лопата со скрежетом вонзилась в сухой, слежавшийся суглинок, высекая тусклую искру. Я стер пот со лба рукавом выцветшей штормовки и привалился спиной к теплой земляной стене. Конец августа восемьдесят третьего года выдался в Липецкой области на редкость засушливым. Земля трескалась, неохотно отдавая каждый сантиметр. Наш новый дачный кооператив только-только начинал обживаться: шесть соток дикой лесостепи, где из всех удобств был только покосившийся деревянный колышек с номером участка. Моя задача стояла предельно ясно — до первых осенних дождей и начала масштабных заготовок нужно было во что бы то ни стало выкопать и обустроить погреб-ледник. Нина, моя жена, уже строила грандиозные планы на урожай картошки и закрутки, а хранить все это великолепие в городской хрущевке было решительно негде. Место для ямы я выбрал на самом краю участка, там, где наша земля плавно переходила в бескрайнюю полынную пустошь, изрезанную неглубокими балками. — Володь, ты бы передохнул, — голос Нины донесся

Тонкая проволока громко щелкнула, спружинив о грубую кору старого кедра, и я вздрогнул, едва не выронив картонный планшет. Тайга вокруг стояла тихая, глухая, плотная, словно набитая тяжелой серой ватой. Осенний воздух 1952 года, сырой и по-настоящему колкий, забирался под жесткую брезентовую штормовку, холодя разгоряченную шею. Я еще раз проверил натяжение контрольной нити на ловушке. Сработает быстро, крепко перехватит лапу. Зверек останется жив, мы успеем его осмотреть, взвесить, поставить метку и отпустить. Мне до зарезу нужна была эта статистика для диссертации. Главохота выделила нам дальний кордон в Ханты-Мансийском национальном округе именно для экспериментальной работы по новым методам учета. Считалось, что здесь располагаются почти нетронутые участки кедровника, где можно провести самую точную паспортизацию местной популяции. Птицы, мелкий пушной зверь — всех предстояло окольцевать, обмерить и занести в журналы. Я, младший научный сотрудник Васильев, отвечал за южный сектор.

Запах спелой лесной земляники в холодном, отсыревшем бревенчатом амбаре — это первое, что должно было меня насторожить. В октябре на окраине Кокшайска должно пахнуть мокрой корой и речным илом, но никак не нагретой солнцем земляникой. Я сидел за столом во временном фондовом складе нашего музея, устроенном в бывшем амбаре села Кокшайск. Год стоял 2013-й, финансирование резали, и когда в соседнем селе закрыли деревянный клуб, всё его богатство эвакуировали сюда. Моей задачей было провести опись поступившего фонда. Пять огромных тяжелых сундуков, обитых потемневшими от времени медными полосами, стояли вдоль бревенчатых стен. В них хранились сокровища: шерстяные марийские кафтаны, обрядовые головные уборы, расшитые бисером и монетами, и десятки домотканых платков с тяжелой бахромой. Мой интерес был сугубо практическим — спасти текстиль от прожорливой моли до того, как ударят первые зимние морозы. Дверь амбара со скрипом приоткрылась, впустив струю сырого холодного воздуха и плотную фигуру

Первую рыбью кость я нашёл на настиле остриём к крайней клетке. Через час рядом лежали ещё шесть, сложенные в такую ровную стрелку, будто кто-то вымерял её линейкой. Кости были свежие, влажные, а вокруг не осталось ни следа: ни отпечатка сапога, ни царапины когтя, ни полосы от выдры. Только бобры в клетках, до того сонные после перевозки, поднялись на задние лапы и смотрели не на меня, а на чёрную воду старого пруда. Это случилось в октябре 2013 года, когда меня, ветеринарного фельдшера районной станции, отправили в пойму Малой Кокшаги. Мелиораторы расчищали протоки и поймали восемь бобров, которых собирались переселить выше по реке. У одного зверя обнаружили язвочку на губе, и районное начальство распорядилось задержать всю партию до повторного осмотра. Площадку для карантина устроили на заброшенном рыбоводном пруду: два вагончика, навес, дощатый настил и клетки под железной крышей. Место выбрали из-за старой подъездной насыпи, хотя вода подходила к ней с трёх сторон. Со мной оставали

— Дальше сам, студент. Моторка по этому киселю не пройдет, дно сплошь коряжником да топляком усеяно, — хмуро бросил Михалыч, сбрасывая на мокрые деревянные мостки мой последний фанерный ящик с банками тушенки и чистыми журналами. Я молча кивнул, кутаясь в брезентовую штормовку. Стылый октябрьский ветер, гулявший над бескрайними псковскими торфяниками, пробирал до самых костей. Вода в озере казалась густой и черной, словно крепко заваренный чай, а над ней тяжелой ватой висел сизый туман. — Ты тут смотри, в воду без нужды не суйся, — продолжал наставлять провожатый, отталкиваясь веслом от подгнивших свай. — Торфяники эти еще до войны копали, а потом бросили. Тут глубина такая, что дна не сыщешь. И гнилью тянет часто… Газ болотный. Бывай, через месяц заберу, если лед не встанет! Моторка взревела, выбросив сизое облако выхлопа, и вскоре скрылась за пеленой тумана. Я остался один на небольшом островке посреди мертвых вод. Тишина сразу же навалилась на меня, тяжелая, плотная, прерываемая ли

Вода появилась на складе в ту ночь, когда ударил первый настоящий мороз. Утром лужа под старым задником была затянута тонким льдом, а на самом холсте, свёрнутом и поставленном в дальний угол, блестели свежие капли. Крыша оставалась сухой, бочки стояли пустые, до ближайшего незамёрзшего ручья было с полверсты. Я провёл ладонью по нарисованному небу и почувствовал, что ткань тёплая, словно её только что принесли из жилой комнаты. Тогда из-за рулона донёсся медленный вздох, и кто-то тяжёлый переступил по доскам. Это было осенью 1961 года, под Индигой. Я работал монтировщиком районного передвижного театра и приехал на склад вместе с художницей Лидией Сергеевной. До зимних гастролей оставалось меньше трёх недель. Нам требовалось подобрать холст для новой постановки, написать на нём комнату с двумя окнами и успеть отправить декорации попутным судном, пока прибрежную воду не прихватило окончательно. Если бы мы сорвали срок, бригаду оставили бы в районе до весны, а для меня это означало потер

Первый ключ исчез во вторник, хотя я собственноручно заперла им шкаф с серебром, положила связку в верхний ящик стола и наклеила на ящик полоску бумажного скотча со своей подписью. Утром скотч оказался цел, замок не был повреждён, а ключ лежал на полу третьего зала, в двадцати метрах от стола, рядом с ещё шестью ключами, которые кто-то разложил в две ровные строки. Если смотреть от двери, получалось число 4173. Именно такой номер стоял на пустой полке шкафа, откуда накануне я убрала старую шкатулку, вернее, её карточку: самой шкатулки в нашем фонде не было уже много лет. В июле 2021 года областной краеведческий музей переживал ремонт крыши, начавшийся сразу после ливня, который залил два верхних хранилища и заставил нас за одну ночь вывезти часть коллекции в бывшую плодовую станцию за городом. Кирпичный корпус с длинными окнами стоял возле заброшенного сада; в лабораториях, где когда-то проверяли новые сорта яблок, теперь теснились шкафы, стеллажи и сотни серых коробок, а сладковатый з

Августовская пыль на зернотоке под Хреновым не оседает даже глубокой ночью. Стоит снять респиратор хотя бы на минуту, как горло начинает першить от сухой желтой пудры, пахнущей раскаленным железом и перезрелой соломой. В августе 2021 года жара в Воронежской области стояла несусветная — днем под сорок градусов в тени, а к ночи овраги исходили плотным, душным паром. Я протер защитные очки краем замасленной робы и снова посмотрел на экраны пульта управления зерносушильного комплекса. Меня наняли сюда временным оператором на период уборки проса. Работа простая, но нервная: автоматика сушильного комплекса «Весна-М» постоянно капризничала, датчики влажности врали, а за срыв смены или пережженное зерно технолог грозил вычесть половину и без того скромной зарплаты. Мой личный интерес был предельно прост — отработать эти три недели без штрафов, получить расчет и уехать в Воронеж. Для этого нужно было непрерывно следить за горелками, поддерживать температуру в сушильных барабанах и следить, чтоб