Литературный навигатор

Южная крымская ночь над Симеизом никогда не бывает по-настоящему черной. Она густая, сапфирово-синяя, бархатная, прошитая миллионами холодных алмазных искр, в которых безошибочно угадываются знакомые мне с самого раннего детства созвездия: серебристый ковш Большой Медведицы, горделивая корона Кассиопеи, туманное спиральное пятнышко далекой галактики Андромеды и сияющий рубин Антареса. Здесь, на высоком скалистом отроге горы Кошка, воздух пахнет совершенно по-особенному — терпким реликтовым можжевельником, прогретой за долгий летний день известняковой скалой, пряным диким чабрецом и влажной соленой свежестью Черного моря, глухо шумящего далеко внизу, у подножия древних базальтовых утесов. Меня зовут Кира, мне тридцать восемь лет. Я кандидат физико-математических наук, астрофизик и старший научный сотрудник. Всю свою сознательную жизнь, начиная с юношеского увлечения оптикой и теоретической физикой, я посвятила изучению звездного неба и популяризации науки. Для меня астрономия — это не п

Осенний Петербург за окнами особняка на Фонтанке тонул в холодной мороси. По темной воде бежали круги, отражая гранит мостов и тусклое золото фонарей. В зале нашей балетной академии стояла та особенная тишина, которую я любила больше всего. В воздухе пахло канифолью, воском для паркета и свежестью просторного зала. — Анечка, спину держи ровнее, — произнесла я, касаясь лопатки двенадцатилетней девочки у станка. — Не заламывай кисть в третьей позиции. Движение рождается от сердца и растворяется в воздухе. Танец — это искренний разговор твоей души со зрителем. За роялем «Беккер» сидела концертмейстер Инна Самойловна — седовласая петербурженка, помнившая мастеров старой школы. Ее пальцы опустились на клавиши, и полились звуки ноктюрна Шопена. Десять юных балерин синхронно поднялись на пуанты. По залу прокатился сухой шелест шелковых носков о канифоль. Мне сорок два года. Четверть века я отдала большой сцене Мариинского и Михайловского театров: ведущие партии в «Жизели», «Лебедином озере» и

Утренний туман над Ладогой всегда пахнет по-особенному: смесью ледяной озерной воды, терпкой сосновой смолы, прелого лесного мха и мокрого сердобольского гранита. Но внутри нашей оранжереи, прижавшейся к отвесной скале у самого устья порожистой речки, воздух был совершенно иным. Здесь царило неподвижное, густое, ласковое тепло, напоенное удивительным, ни с чем не сравнимым ароматом — тонким, горьковато-медовым, с отчетливыми сладкими нотками дикой лесной ванили и весеннего вереска. Так пахнут цветущие северные орхидеи. — Запомни, Глашенька, — часто повторял он мне в детстве, поправляя круглые очки в потертой проволочной оправе и поглаживая шершавыми, исцарапанными ладонями бархатистые листья. — Северная орхидея на камне фальши не прощает. Ей не нужны громкие речи, ей нужна беззаветная забота и правда. Создашь ей дом, защитишь от злого ветра и алчных рук — она ответит тебе чудом, которое переживет любые невзгоды и бури. Дедушки не стало пять лет назад. Он оставил мне не просто старый бр

Чернила не прощают спешки и внутренней слабости. Когда тонкое стальное перо или соболиная кисть касается плотного верже ручной работы, между мыслью мастера и чистым листом исчезают любые преграды. Стоит руке дрогнуть хоть на долю миллиметра, стоит дыханию сбиться от страха — и жирная клякса погубит многочасовой труд над витиеватым уставом, латинской антиквой или летящей ярославской скорописью. Этому правилу меня с детства учил дед — Дмитрий Васильевич, заслуженный архитектор и реставратор древних храмов Верхневолжья. Я помню неповторимый дух его мастерской: запах льняной олифы, воска, кедровой стружки и старинных чертежей. «Держи осанку, Ярослава, — повторял дед, направляя мою детскую руку. — Дыши ровно. Никогда не дави на перо силой. Истинное мастерство — это мягкий, непреклонный контроль над каждой линией». Двадцать лет я следовала его завету. К сорока двум годам я добилась признания: мои работы выставлялись в столичных галереях, я разрабатывала шрифтовые гарнитуры для ведущих издате

Перестук деревянных коклюшек в нашей мастерской всегда напоминал мне шум первого весеннего дождя по тесовой крыше или тихое журчание чистой северной реки среди прибрежных ив. Это был особенный, живой, почти священный звук: легкий, сухой, мелодичный щелчок можжевеловых и березовых палочек в чутких женских руках, под которым на плотном валике-кутузе рождалась тончайшая льняная сказка. За окнами старинного двухэтажного краснокирпичного флигеля на Набережной VI Армии сгущались морозные вологодские сумерки. Ноябрь укутал Вологду плотным хрустящим снегом, закованные в лед речные излучины мерцали в свете уличных фонарей, а вдали, за темными силуэтами вековых лип, гордо возносились к темнеющему небу золоченые купола Софийского собора. Но внутри нашего цеха царили благословенное тепло, покой и тот неповторимый уют, который бывает только там, где люди искренне любят свое старинное дело. В воздухе терпко пахло сушеной ромашкой и мятой, заваренной в пузатом медном самоваре, свежим пчелиным воском,

В воздухе моей мастерской на Семнадцатой линии Васильевского острова всегда стоял особый, ни с чем не сравнимый аромат: сухой дух старинного тряпичного листа, густой терпкий оттенок сыромятной юфти, нотки натурального пчелиного воска, костяного клея и горьковатый пар отвара аптечной ромашки. Для случайного прохожего с сырой петербургской улицы этот запах мог показаться аптечным, монастырским или музейным, но для меня он был самим дыханием живой истории. Здесь, под полуциркульными сводчатыми кирпичными потолками бывшего каретного сарая доходного дома конца девятнадцатого века, я проводила по десять-двенадцать часов в сутки, возвращая к жизни то, что неумолимо пожирали века, сырость, плесень и человеческое варварство. Мне сорок один год. Последние восемнадцать из них я без остатка отдала искусству научной книжной реставрации. Окончив художественно-промышленную академию и пройдя многолетнюю стажировку в реставрационных лабораториях крупнейших архивов, я знала о бумаге и коже абсолютно все

Когда за окнами старой переделкинской веранды начинают мерно раскачиваться вековые сосны, а тяжелые осенние капли с глухим перестуком срываются с жестяных отливов в медные бочки, мне всегда чудится, что дедушка просто вышел на минутку в сад. Кажется, сейчас скрипнет калитка, послышатся его неторопливые шаги по дощатому настилу, и он войдет в прихожую — в своем вечном выцветшем брезентовом плаще, пропахшем мокрой корой, палой листвой и антоновскими яблоками. В этом двухэтажном деревянном доме с высоким мезонином, резными наличниками и просторной застекленной террасой воздух был совершенно особенным. Здесь пахло сушеной мятой, смородиновым листом, сосновой смолой, старыми кожаными переплетами и чуть горьковатой типографской краской архивных рукописей. Этот неповторимый дух десятилетиями впитывался в бревенчатые стены, в широкие половицы из мореной лиственницы и в корешки бесчисленных книг, занимавших стеллажи от пола до самого потолка. Мой дедушка, Петр Матвеевич Звягинцев, был человеком

Над древним озером Неро на рассвете всегда поднимался густой, молочно-белый туман, пахнущий озерной травой, сырым прибрежным илом и вековым покоем. Из этой белесой пелены, словно сказочные корабли из старинных сказаний, медленно вырастали серебристые чешуйчатые купола и белокаменные башни Ростовского кремля. Сколько себя помнил, этот вид из широкого арочного окна мастерской дарил мне чувство абсолютной уверенности и душевной тишины. Я родился и вырос в Ростове Великом. Мне сорок шесть лет, и всю свою сознательную жизнь я отдал ремеслу, которое многие считают почти забытым чудом, — искусству горячей выемчатой и перегородчатой эмали, нашей знаменитой ростовской финифти. Моя мастерская располагалась на самом берегу озера, в старинном одноэтажном флигеле из темного дореволюционного кирпича. Стены метровой толщины, крепкие сводчатые потолки, хранящие прохладу летом и мягкое тепло зимой, и надежный фундамент из тесаного дикого камня. Я выкупил это полуразрушенное здание в далеком две тысячи

Когда тяжелый стальной молоток-мартелина с сухим стеклянным звоном раскалывает брусок кобальтовой смальты, в воздух взлетает тончайшая, почти невидимая пыльца. Она пахнет кремнием, раскаленной печью и вечностью. Если в этот момент сквозь высоченные арочные окна старого цеха пробивается луч закатного солнца, пыль вспыхивает тысячами синих, лазурных и бирюзовых искр. Для меня этот звук и этот свет всегда были смыслом жизни. Последние семь лет я отдавала своей мастерской все силы, сбережения и душевное тепло. Наша студия монументального искусства располагалась в Адмиралтейской слободе Казани, в полузаброшенном корпусе дореволюционного завода из темно-красного фигурного кирпича. Когда я впервые переступила его порог, здесь гулял ледяной волжский ветер, с пробитой кровли капала вода, а под ногами хрустел вековой строительный мусор. Но я увидела главное: пятиметровые сводчатые потолки, массивные чугунные колонны с клеймами уральских литейщиков конца девятнадцатого века, широкие проемы и удив

Когда масляный стеклорез с мягким, суховатым хрустом рассекает гладь глушеного опалового стекла, в воздухе на долю секунды повисает едва слышный звон — словно лопается тончайшая ледяная струна. Этот звук я узнаю из тысячи. Он чистый, честный, не терпящий фальши и малейшей дрожи в пальцах. Чуть сильнее надавишь стальным карбидным колесиком — и дорогой лист американского стекла пойдет кривой, колючей паутиной трещин, превратившись в бесполезный бой. Чуть ослабишь нажим — и край сколется зазубринами, откажется принимать медную ленту фолии и ровный полукруглый валик припоя. Со стеклом нельзя лукавить. Оно помнит каждое прикосновение человеческих рук и никогда не прощает суеты, спешки и внутренней неуверенности. В моей мастерской, расположенной на третьем этаже старинного кирпичного пакгауза на Волжской набережной Ярославля, всегда стоял особый дух. Пахло нагретой сосновой канифолью, едковатым спиртовым флюсом, натуральным воском и влажным речным ветром, который беспрепятственно врывался в