Истории на вечер

– Надя, уберите эту колыбель из середины комнаты. Об неё все спотыкаются. Надежда стояла у окна и застёгивала крошечную кофточку на дочке. Пуговицы были такие маленькие, что пальцы никак не хотели слушаться. Соня морщила нос, щурилась от утреннего света и смешно вытягивала губы, будто собиралась возразить всем взрослым сразу. – Она не в середине, Раиса Матвеевна, – спокойно сказала Надя. – Она у стены. – У стены у нас шкаф. А колыбель торчит. И вообще, в наше время дети прекрасно спят в кроватках. Без этих деревенских выдумок. Колыбель стояла возле окна. Белая, деревянная, с гладкими боками и маленькой резной птичкой у изголовья. Надин отец делал её своими руками ещё до рождения внучки: шкурил доски, покрывал светлой краской, проверял каждую планку, чтобы нигде не было занозы. На тонкой ленточке сбоку висел медный колокольчик. Не громкий, не базарный, а нежный. Если качнуть колыбель, он отзывался тихим звоном, похожим на каплю о стекло. – Папа для Сони старался, – сказала Надя. – Мне

– Надя, уберите эту колыбель из середины комнаты. Об неё все спотыкаются. Надежда стояла у окна и застёгивала крошечную кофточку на дочке. Пуговицы были такие маленькие, что пальцы никак не хотели слушаться. Соня морщила нос, щурилась от утреннего света и смешно вытягивала губы, будто собиралась возразить всем взрослым сразу. – Она не в середине, Раиса Матвеевна, – спокойно сказала Надя. – Она у стены. – У стены у нас шкаф. А колыбель торчит. И вообще, в наше время дети прекрасно спят в кроватках. Без этих деревенских выдумок. Колыбель стояла возле окна. Белая, деревянная, с гладкими боками и маленькой резной птичкой у изголовья. Надин отец делал её своими руками ещё до рождения внучки: шкурил доски, покрывал светлой краской, проверял каждую планку, чтобы нигде не было занозы. На тонкой ленточке сбоку висел медный колокольчик. Не громкий, не базарный, а нежный. Если качнуть колыбель, он отзывался тихим звоном, похожим на каплю о стекло. – Папа для Сони старался, – сказала Надя. – Мне

– Ты масло опять дорогое купила? – Лидия Матвеевна заглянула в пакет на кухонном стуле и так поджала губы, будто Мила принесла домой не продукты, а личное оскорбление. Мила стояла у раковины и мыла клубнику для Вари. Дочка сидела за столом, болтала ногами и выбирала самую большую ягоду. – Обычное масло, – ответила Мила. – Для теста. – Для какого ещё теста? У вас суп вчерашний есть, котлеты есть, кашу сварить можно. Зачем опять печь? – У меня заказ. – Заказ, – Лидия Матвеевна усмехнулась. – Смешное слово. Раньше женщины пироги пекли для семьи, а теперь каждая в кухне предпринимательница. Артём, который только что вернулся с работы, замер в дверях. Он ещё не успел снять рубашку, только ослабил воротник и посмотрел на жену с усталой просьбой: не начинай. Мила это выражение знала. Оно всегда появлялось, когда его мать приезжала без предупреждения и сразу находила, за что зацепиться. – Мам, давай потом, – сказал он. – Нет уж, Артём. Потом у вас всегда потом. А деньги уходят сейчас. Масло д

– Жанна, ты же не поедешь на свои песни? У нас тут дело семейное. Жанна застыла с утюгом в руке. Из-под горячей подошвы тонко поднялся пар, белая блузка на гладильной доске пахнула чистой тканью и крахмалом. На спинке стула висела тёмная юбка, рядом лежала нарядная шаль цвета спелой рябины. На столе стояла чашка остывшего чая и тарелка с двумя сухарями, до которых она так и не добралась. Телефон лежал на подоконнике, включённый на громкую связь. Голос Любови Андреевны, как всегда, не спрашивал, а уже решал. – Мам, я не на песни еду, – сказала Жанна, отставляя утюг. – У нас выступление. Мы готовились три месяца. – Ой, Жанна, ну что ты начинаешь? Выступление у неё. У Глеба завтра открытие, ты знаешь. Человек дело начинает, а родная сестра хвостом махнула и уехала. Жанна закрыла глаза. Глеб. Конечно. Если в доме Любови Андреевны что-то называлось “семейным делом”, почти всегда это означало: Глебу нужна помощь, а Жанна должна бросить своё. Глеб открывал маленькую лавку домашней выпечки в

– Скажи своему брату, чтобы к воскресенью собрал вещи, – сказала Зинаида Львовна и поставила чашку на блюдце так громко, что Таисия вздрогнула над тетрадкой. Дарья как раз доставала из духовки запеканку. На кухне было жарко, пахло творогом и ванилью, за окном моросил дождь, а в коридоре тихо скрипела раскладушка: Филипп, её младший брат, убирал постель, чтобы никому не мешала днём. – Вы это сейчас серьёзно? – спросила Дарья. – Абсолютно. Я устала делать вид, что всё нормально. В квартире чужой взрослый мужчина. Он занимает место, ест, стирает, ходит туда-сюда. Сколько можно? – Он не чужой. Он мой брат. – Твой, – подчеркнула свекровь. – Не Кирилла. Не наш. И уж точно не Таисии. Таисия подняла голову. – Дядя Филя мой. – Тая, делай уроки, – мягко сказала Дарья. – Но он мой, – упрямо повторила девочка. – Он мне точилку починил и пенал зашил. – Велика заслуга, – фыркнула Зинаида Львовна. – Точилку починил. Прямо опора семьи. Дарья закрыла духовку и повернулась к свекрови. Ей хотелось ответ

– Ужин можешь не разогревать, – сказала Серафима Павловна, снимая перчатки у двери. – Всё равно твой Вадим опять явится к ночи. Полина стояла у плиты и помешивала гречку. На сковороде остывали куриные биточки, в салатнике лежали огурцы с укропом, а на краю стола Соня раскрашивала открытку для отца. Девочка старалась вывести ровные буквы, высунув кончик языка. – Он задерживается на работе, – сказала Полина. – Конечно. На работе. Мужчины всегда задерживаются на работе, когда дома их ждёт усталая жена, холодная гречка и ребёнок с вопросами. Соня подняла голову. – Бабушка, я не с вопросами. Я с открыткой. – Ты у меня умница, – смягчилась Серафима Павловна. – А вот взрослым надо бы думать, почему папа не спешит домой. Полина положила ложку на подставку. Она уже знала этот тон. Свекровь говорила не прямо, но так, чтобы каждое слово скребло по душе. Вадим задерживался уже третью неделю. То нужно было доделать срочный заказ на складе, то подвезти какие-то коробки, то помочь матери с полкой, т

– Нина, только не доставай при них этот чемодан. Я тебя очень прошу. Нина остановилась у двери прихожей и посмотрела на младшую сестру. Карина стояла перед зеркалом в светлом костюме, с гладко уложенными волосами и тонкой золотистой цепочкой на шее. От неё пахло дорогим кремом и какими-то цветами, названия которых Нина никогда не запоминала. На кухне шипел чайник, в гостиной звякала посуда, за стеной кто-то передвигал стул. А у Нины в руке был старый зелёный чемодан. Небольшой, картонный, с потёртыми углами и железными застёжками. Ручка у него давно треснула, поэтому Нина обмотала её коричневой лентой. Чемодан выглядел так, будто прошёл не одну дорогу и всё ещё упрямо держался, хотя давно мог бы рассыпаться от усталости. – Ты же сама просила привезти вещи, – сказала Нина. – Вещи, Нин. Но не это. – А это что? Карина раздражённо оглянулась на дверь гостиной и понизила голос: – Это прошлое. Моё. Наше. Как хочешь называй. Только сегодня не надо. Нина поставила чемодан у стены. Не резко, н

– Снимай платье, Лида. Это платье не для тебя. Лидия застыла посреди комнаты, не успев даже поправить фату, которую накинула просто так, чтобы посмотреть, как ляжет кружево на плечи. Вера Павловна стояла на пороге с хозяйственной сумкой в руке и смотрела так, будто застала её за чем-то постыдным. – Я только шов проверяла, – тихо сказала Лида. – Карина просила подогнать по талии. У нас с ней почти один размер, вот я и… – Я сказала, снимай. Голос у Веры Павловны был не злой, нет. Скорее усталый и натянутый, как бельевая верёвка после дождя. Но Лида всё равно покраснела так, словно её окатили кипятком. Платье было красивое. Белое, с длинными рукавами, с мелкими пуговками на спине и шлейфом, который всё время цеплялся за ножку стула. Карина выбрала его в дорогом салоне, а потом почти сразу решила, что оно какое-то скучное. Илья, сын Веры Павловны, только кивнул, хотя Лида видела, как он побледнел, когда услышал цену. – Она сама попросила меня, – повторила Лида уже тише. – Сказала, что в а

– Ты правда за него пойдёшь, Лариса? За человека, который за весь вечер только вилкой по тарелке стучал? Лариса держала в руках мокрую чашку и смотрела на сестру так спокойно, как только могла. На самом деле внутри всё у неё дрогнуло. Не от вопроса даже, а от тона. Инна говорила не тревожно, не по-родственному, а так, будто Лариса собиралась совершить глупость, а она, умная и дальновидная, обязана всех спасти. На кухне пахло жареным луком, свежим хлебом и валерьянкой, которую мать по привычке ставила возле своей кружки, хотя почти не пила. За окном темнел майский вечер. В огороде ещё светлели грядки, у забора стояли вёдра с водой, а в доме снова начинался разговор, от которого Лариса устала заранее. – Павел не обязан всех развлекать, – ответила она. – Да не развлекать, Лара. Но мужчина должен быть мужчиной. Пришёл в дом, где будущая родня, так скажи что-нибудь, пошути, спроси. А он сидит, глаза в пол. Я на него смотрела и думала: живой ли вообще? – Инна, – тихо сказала из кресла Анна

– Нина Петровна, вы только не начинайте про прошлую расписку. Павел стоял в прихожей, не снимая куртки, и улыбался так широко, будто пришёл не просить денег, а поздравить с большой радостью. За его спиной переминалась Катерина, Нинина дочь. Она держала в руках пакет с хлебом и старалась смотреть куда угодно, только не на мать. – А с какой мне начинать? – спокойно спросила Нина Петровна. – С позапрошлой? Павел усмехнулся, прошёл на кухню и привычно сел на табурет у окна. Он вообще вёл себя у тёщи как дома: сам наливал чай, сам открывал шкафчик с конфетами, сам решал, когда разговор серьёзный, а когда «не надо сгущать». – Ну что вы, честное слово, – сказал он. – Мы же семья. Какие между нами счёты? – Семья у нас не вчера появилась, – ответила Нина Петровна. – А счёты появились, когда ты первый раз сказал: «Верну в субботу», а потом три субботы подряд телефон молчал. Катерина тихонько поставила хлеб на стол. – Мам, ну не начинай, пожалуйста. У Паши правда сложная ситуация. – У Паши сложн