Без Прикрас

Звонок в дверь раздался в половине девятого утра. Я как раз стояла у окна с чашкой чая. Сентябрь, листья на тополе уже желтели по краям, на подоконнике дремал кот Боря. Тихо. Хорошо. Звонок повторился. Длинный, требовательный. — Валюша, это я, открывайте! Голос Зинаиды Петровны я узнала бы из тысячи. Громкий, певучий, с этими её придыханиями на каждой гласной. Соседка из квартиры напротив. Я поставила чашку, поправила халат. В зеркале в прихожей мелькнуло моё лицо — заспанное, без следа румян. Ну и пусть. Зинаида Петровна — женщина без претензий, сама ходит в стареньком байковом халате. — Иду, иду… На пороге стояла она. В руках — тарелка, накрытая чистым полотенцем. От тарелки шёл такой запах, что Боря тут же материализовался в коридоре, хотя минуту назад спал мёртвым сном. — Валюшенька, я вам пирожков напекла. С капусткой, как вы любите. Ну что вы стоите, пустите старуху, я только на минутку. «Старуха» — это она кокетничала. Зинаиде Петровне было шестьдесят три, мне — шестьдесят. Разн

Я двенадцать лет проработала в этом кабинете. Двенадцать. У меня в верхнем ящике стола до сих пор лежит открытка от Зинаиды Павловны, той самой, что ушла на пенсию ещё при старом директоре. И вот в понедельник, в четверть десятого, заходит женщина — высокая, в синем пиджаке, волосы собраны в гладкий пучок — и без единого «здравствуйте» ставит свою кружку с золотым ободком прямо на мой раскрытый ежедневник. — Место у окна теперь моё, — говорит. — Я с давлением, мне нужен свежий воздух и свет. Я даже кофе допить не успела. «Ты что, не слышала? Меня Алла Викторовна зовут» Я подняла на неё глаза. Знаете, бывает такое лицо у людей — спокойное, ровное, будто они всю жизнь только и делали, что приходили в чужие кабинеты и занимали чужие места. Ни тени сомнения. Ни намёка на то, что она вообще-то новенькая, а я тут — старожил. — Извините, — говорю, — а вы кто? — Алла Викторовна. Меня Сергей Петрович принял, экономистом. Ты что, не слышала? Мне сказали, я буду сидеть тут. «Ты». В первый день. Ч

Я полдня провела на кухне под звук телевизора в зале — там бубнил какой-то сериал, который никто не смотрел. Просто фон, чтобы в квартире не было этой звенящей тишины, к которой я так и не привыкла за пять лет после развода. Катя позвонила утром: — Мам, мы вечером придём. С Артёмом. Ты не против? — Когда я была против, чтобы ты пришла? — Ну... приготовь что-нибудь. Он впервые у нас. «У нас». Я улыбнулась в трубку. Катя живёт отдельно уже два года, снимает однушку на Беговой, но квартиру на Профсоюзной всё ещё называет домом. И это, наверное, единственное, что согревает меня по утрам. Я достала ту самую скатерть — белую, с вышитыми васильками, которую мама подарила мне на свадьбу тридцать с лишним лет назад. Поставила бабушкин сервиз. Купила в кулинарии тарталетки с красной рыбой, потому что свои руки уже не те — мелкая работа выматывает. Запекла куриные бёдра с картошкой, как Катя любит — с чесноком и розмарином. К семи вечера квартира пахла так, как пахла когда-то по воскресеньям, ког

Я как раз домыла последнюю тарелку, когда телефон тренькнул на подоконнике. Руки сырые, в плечах — приятная усталость после длинной субботы. Серёжа уже улёгся на диване в гостиной, кот развалился на пледе, по телевизору бубнили новости — обычный наш вечер, тихий, ровный, на двоих — после того, как сын уехал учиться в Питер. «Аня, я внизу. С Бруней. И чемодан. Олег выгнал. Открой, пожалуйста». Я перечитала три раза. Половина одиннадцатого, на улице мелкий дождь, и Лена — моя Лена, с которой мы с в первого класса за одной партой сидели, — стоит у моего подъезда. С собакой и чемоданом. — Серёж, — позвала я, вытирая руки. — У нас, кажется, гости. «Только на ночь, утром я что-нибудь придумаю» Лена зашла мокрая, как будто долго стояла под этим дождём, не решаясь написать. Бруня — мелкий бежевый шпиц — трясся у её ног и вилял хвостом виновато, словно понимал, что приехал не на праздник. Чемодан был большой, дорожный, на колёсиках. Не «выскочила в тапках», а собрана. — Анют, прости. Прости-про

Я стояла с бокалом игристого в руке, в платье, которое выбирала три вечера подряд, и смотрела, как мой муж обнимает за плечи незнакомую мне женщину. Молодую. Стоявшую с такой улыбкой, будто она сейчас не на корпоративе, а на собственной свадьбе. — Коллеги, прошу любить и жаловать. Это Леночка. Почти член нашей семьи. По вторникам спасает наш дом от полного хаоса. Кто-то засмеялся. Кто-то поднял бокал. А я стояла и пыталась понять, в какой момент я перестала быть в курсе того, что у нас в доме по вторникам кто-то бывает. «Ты же сама говорила, что устала с уборкой» Я молчала всю дорогу до дома. Сергей вёл машину, насвистывал что-то из радио и поглядывал на меня так, будто ждал, когда я начну. Я начала уже у лифта. — Сергей, какая Лена? Какие вторники? — Ой, Тань, ну ты опять. Я же тебе говорил. — Когда? — Ну весной как-то. Ты сказала — устала, спина болит, надо бы помощницу. Я нашёл. — Я сказала это не в серьёз, конечно же. — А вот я взял и нашёл. Он открыл дверь в квартиру, бросил ключи

Шкатулка стояла в комоде в спальне с того самого дня, когда я переехала в эту квартиру. Маленькая, потёртая по углам, с латунным замочком, который давно перестал щёлкать. Внутри — мамино. Цепочка с крестиком, серьги-калачики, кольцо с гранатом, которое отец подарил ей на серебряную свадьбу, и тонкий браслет — мама носила его, не снимая, лет тридцать. Я открывала шкатулку, может, раз в год. На годовщины. Сядешь, посмотришь, поплачешь — и обратно. В тот четверг я возвращалась с работы поздно. На лестничной клетке пахло жареным луком от соседей. В кармане звякали ключи, в голове крутилось — забыла купить хлеб, ладно, обойдёмся. Открыла дверь, а в прихожей — туфли Кати. Белые, на тонкой шпильке. Странно. Дочь обычно к нам в будние дни не приезжала — у неё своя жизнь, съёмная однушка, жених Артём, работа в каком-то агентстве недвижимости. — Кать? — Мам, я тут! Голос из спальни. Из моей спальни. Я скинула пальто и пошла на голос. Катя сидела на краю кровати. На коленях у неё лежала открытая

«Светочка, не приезжай, я сама справлюсь», — голос в трубке был тихий, чужой Звонок раздался во вторник, в начале восьмого утра. Я только поставила чайник и резала бутерброд для Кирилла — он у меня жаворонок, в восемь уже на работе должен быть. Телефон лежал экраном вниз, и я не сразу увидела, что это мама. — Свет, ты прости, я в больницу попала. Голос её был не маминым. Мама у меня — гром-баба, шестьдесят восемь лет, а до сих пор сама огород копает и яблоки с верхних веток обтрясает. А тут — будто полотенцем рот замотали. — Что случилось? Куда попала? — я даже нож из рук выронила, он стукнул о доску. — Да ничего страшного, давление прихватило. Полежу пару дней, прокапают и домой. Ты, главное, не приезжай. Дорога дальняя, у тебя работа, дети. — Мам, какая работа, я сегодня же выезжаю. — Светочка, не надо. Я сама справлюсь. Она сказала это так, что я даже отвечать не стала. Просто пообещала, что подумаю, и положила трубку. А сама уже пошла собирать сумку. Кирилл вышел из ванной, увидел

Чемодан стоял ровно, колёсики не скрипели, паспорт лежал во внутреннем кармане сумки — я проверила трижды ещё дома. На табло горел наш рейс, Анталия, шесть утра, выход откроется через два часа. Я улыбалась — не натянуто, а по-настоящему, как улыбаются люди, которые два года ждали этих десяти дней. Андрей шёл чуть позади, катил свой чемодан одной рукой, в другой — телефон. Он всю дорогу до аэропорта переписывался с матерью: «доехали», «паркуемся», «уже внутри». Я не вмешивалась. У них так заведено — отчитываться. Я давно перестала считать это чем-то странным. — Какая стойка наша? — спросила я, оглядываясь. — Двенадцатая. Иди, я подойду через минуту, кофе возьму. Я пошла. Очередь была короткая, человек шесть. Передо мной стояла пара с двумя маленькими девочками в одинаковых розовых курточках, и я подумала — надо же, какие они нарядные в такую рань. Девочки переминались с ноги на ногу, старшая держала младшую за руку. Андрей вернулся с двумя стаканчиками. Один протянул мне. — С молоком, к

Он приехал в пятницу вечером на электричке, с одной сумкой через плечо и дрелью в чемоданчике. Я стояла на крыльце, смотрела, как он идёт от калитки — немного сутулый, в старых джинсах, которые я помнила ещё с девяностых, — и думала: господи, как же я по нему соскучилась. — Галь, принимай работника, — сказал он и поставил дрель на ступеньку. Мы обнялись. От него пахло дорогой и чуть-чуть — знакомым табаком, хотя он бросил курить три года назад. Или делал вид, что бросил. — Ужинать будешь? — Буду. Что там у тебя? Я разогрела суп, нарезала хлеб, достала из холодильника остатки курицы. Папа сел за стол, огляделся по сторонам с таким видом, будто оценивал фронт работ прямо здесь, на кухне. — Потолок когда красили? — Три года назад. — Видно, — сказал он и больше к этому не возвращался. Мой муж Олег был в командировке — уехал в среду, вернётся через пару недель. Так что папа приехал в момент, когда я одна тащила дачу: огород, покосившийся забор, протекающая крыша и всё остальное, что накопил