Алина | Соколова

– Сними серьги и цепочку. Прямо сейчас, при мне. Свекровь стояла посреди моей кухни в незастёгнутом пальто и держала раскрытой ладонь. Так подставляют руку под сдачу в маршрутке. – Здравствуйте, Нина Захаровна. Вы разуться не успели, а уже меня раздеваете. – Не остри. У Марковых из шестнадцатой вчера вынесли всё. Шкатулку, деньги, даже коронки покойного мужа выгребли из тумбочки. – У нас железная дверь и сигнализация. – У Марковых тоже железная. И собака была. Она села, не снимая пальто, и поставила сумку на колени. Из коридора вышел Артём с отвёрткой в руке, он вторую неделю собирался повесить полку и как раз взялся. – Мам, ну какое золото. Мы днём на работе, вечером дома. – Вот именно, что днём вас тут нет. Полотенце у меня в руках промокло насквозь, а я всё вытирала и вытирала сухие пальцы. – Я ничего снимать не буду. – Это почему же? – Потому что оно моё. Мамины серьги с гранатами, её цепочка с крестиком, браслет, кольцо, которое вы подарили мне на свадьбу, и бисмарк,

– Патлы ей только мешали. Я подровняла, а то она их жуёт, спит на них, каждое утро колтун на затылке. Соня сидела на табуретке посреди кухни, в колготках и футболке, и там, где утром была коса до лопаток, торчали неровные пряди чуть ниже уха. На линолеуме валялась резинка с жёлтой бусиной. Саму косу свекровь не выбросила: свернула кольцом и положила на подоконник рядом с банкой из-под кофе. Как вещь, у которой больше нет хозяйки. – Кто вам разрешил трогать её волосы? – А чего тут разрешать? – Раиса Фёдоровна мыла ножницы под краном спокойно, как посуду после ужина. – Мать называется. Ребёнок ходит лохматый, в группе смеяться будут. – В группе никто не смеётся. Я её заплетаю каждое утро. – Плохо заплетаешь. Присела перед дочкой, взяла за плечи. Соня трогала пальцами голую шею и молчала, только губы кривились. – Мам, я теперь мальчик? – Ты Соня. Отрастут, я обещаю. – Вот, правильно говоришь, – одобрила свекровь. – А то развели трагедию из-за трёх волосин. В коридоре щёлкнул за

– Деньги я отдала Славику. Все до копейки. И не смотри на меня так, он мне такой же сын, как твой Костя. Раиса Фёдоровна сказала это ровно, помешивая чай, будто сообщила про новый график вывоза мусора во дворе. Вера сняла с плиты кастрюлю и тут же поставила обратно. Руки понадобились для другого разговора. – Вы брали на глаза. На платную операцию. Двадцать второго марта, сто восемьдесят тысяч, вернуть до двадцать второго мая. – Вот только не начинай мне про бумажку. – Про расписку. Она у меня лежит, и срок в ней написан вашей рукой. Костя сидел на углу стола и смотрел в телефон. Девять лет брака научили узнавать эту позу с порога: плечи подняты, глаза в экране, а в экране пусто. – Кость. Ты слышишь, о чём тут вообще речь? – Мам, ну ты же обещала, – сказал он куда-то в чашку. – Обещала, – легко согласилась свекровь. – А потом к Славику приехали машину забирать. Он на ней таксует. Ты хоть знаешь, чем твой брат живёт? Или жена интересоваться не разрешает? Разговор всегда сворач

– Ты в ноябре все мои ночи берёшь. Я уже с Риммой Львовной решила. Алёна сказала это, не поднимая головы от телефона, тем самым голосом, каким говорят про погоду за окном. Я только успела сесть за пульт. Гарнитура ещё висела на шее, на мониторе мигали три незакрытые с ночи заявки, пахло чужим остывшим кофе. – А со мной решить не пробовала? – спросила я. – А что тут решать. – Она наконец подняла глаза. – У меня сын, пять лет. Мне его ночью девать некуда. – У меня три вечера в неделю занятия. Оплаченные. – Курсы. – Алёна улыбнулась так, будто я сказала что-то милое. – Верунь, ну сравни. Курсы и ребёнок. Я же мать. Эту фразу я потом выучила наизусть и научилась угадывать за секунду до того, как она прозвучит. Ею закрывалось всё: чужой график, чужие вечера, чужие деньги. Аварийно-диспетчерская служба у нас маленькая, четверо в смене, окна во двор управляющей компании, из рам тянет уже в октябре. Я здесь девятый год. Ночью тихо не бывает: прорывы стояков, отключения, застрявшие лиф

Вера Сергеевна поставила на стол блюдо с пирогом и, не глядя на меня, сказала в сторону, будто обращаясь к стене: – Ну и зачем ты его притащила? Мы же вроде по-семейному собрались. Я замерла, не успев снять куртку. В прихожей пахло ванилью и жареной курицей, из комнаты доносился гул голосов, но после этой фразы всё словно стихло. Олег, стоявший позади, хмыкнул и начал расшнуровывать ботинки, делая вид, что не слышал. Моя пятнадцатилетняя дочь Полина бросила на меня быстрый испуганный взгляд и тут же уткнулась в телефон, спрятавшись за распущенными волосами. Свекровь наконец повернула голову, оглядела меня с ног до головы и поджала губы. – Мам, ну хватит, – негромко произнёс Олег, но как-то вяло, без нажима. – Мы пришли, давай не будем. – А что я такого сказала? – Вера Сергеевна развела руками, на запястье блеснул знакомый гранатовый браслет, тот самый, который она с гордостью называла фамильной ценностью и обещала когда-нибудь отдать Полине. – Просто семейные советы – это для семьи

– Ты серьёзно считаешь, что можешь просто взять и вычеркнуть нас из своей жизни, забрав при этом всё, что наша семья тебе дала? – голос Тамары Николаевны звучал ровно, но нож, которым она резала на моей кухне принесённый с собой кекс, слегка подрагивал. Я стояла в дверном проёме, всё ещё в лёгкой куртке, не успев снять обувь. Рабочий день в пекарне выдался отвратительным: старый миксер окончательно сгорел, пришлось взбивать бисквит вручную, и от запаха ванилина уже мутило. Внутри закипала усталость, но я заставила себя говорить спокойно. – Тамара Николаевна, я не вычёркиваю вас из жизни. Я развожусь с вашим сыном. Это разные вещи. И у нас, кажется, был уговор, что вы не приходите без предупреждения. Она подняла на меня глаза. Поверх моего кухонного полотенца она постелила чистую салфетку, которую явно принесла с собой, и аккуратно поставила на неё блюдце с кексом. Этот жест, претендующий на утончённость, в моей уставшей после смены кухне выглядел как издевательство. – Уговор был,

– Женя переедет к вам в среду. Комната всё равно пустая стоит, а плитку в ней оплачивала я. Валентина Егоровна сказала это через стол, поверх торта с шестью свечами, и вилку из руки так и не выпустила. Ася как раз набрала полную грудь воздуха. На кухне сидели восемь человек, холодильник отодвинули к окну, чтобы влезли стулья, и пахло горелым фитильком. – Нет, – сказала Марина. – Не переедет. Стало слышно, как капает кран. – Мариночка, ты сначала подумай, – свекровь улыбнулась и накрыла её запястье ладонью. – Мальчику двадцать шесть, у него ни кола ни двора. А у вас три комнаты, из них две сделаны на мои деньги. – Две с половиной, – подсказал Женя от стены, не отрываясь от телефона. Кирилл под столом тронул её колено. Мама Марины, Нина Аркадьевна, положила ложку на блюдце очень тихо, как будто это могло что-то исправить. – Валентина Егоровна, ответьте прямо, – Марина убрала руку из-под её ладони. – Вы нам эти деньги подарили или дали в долг? Три года я слышу про них каждое воск

– Костину карту я забрала. Он сам отдал, добровольно, при мне, в машине. Раиса Фёдоровна произнесла это, не отрываясь от чашки, будто сообщала прогноз погоды на выходные. Ложечка стукнула о край по-хозяйски. – Зарплата на карту придёт, а карта у меня. Понадобится чего – скажете, я подумаю, нужно оно вам или обойдётесь. Я осталась в дверях собственной кухни с пакетом из магазина. После смены пальцы пахли гипсом и пластмассой. В пакете подтаивало мороженое для Ксюши. – Повторите. Кто и что решил про наши деньги без меня? – Я решила. – Свекровь наконец подняла глаза. – Ты, Вера, женщина неплохая, но считать не умеешь. Два года прошло, а долг как стоял, так и стоит. Пакет отправился на табурет, куртка – на спинку стула. Я села напротив и посмотрела на старый тёмно-синий кошелёк на кнопке, который лежал у неё под рукой рядом с ключами. – Долг четыреста тысяч. Костя отдал сто пятьдесят. Это не «как стоял». – Сто пятьдесят за два года, – она отодвинула чашку. – Мне шестьдесят шесть.

– Карту Кости я забрала. Он сам отдал, добровольно. Так что нечего на меня так смотреть. Нина Аркадьевна стояла посреди нашей кухни в расстёгнутом пальто, не разувшись, и держала синий прямоугольник двумя пальцами, как справку из поликлиники. Я положила нож на доску. – Зарплатную? Костя, ты отдал зарплатную? Муж возился в коридоре со шнурками и головы не поднял. – Мам, ну не с порога же. – А когда? Через месяц, когда вы опять ничего не отложите? Свекровь села за стол, пальто так и не сняла. Выложила перед собой ключи, очечник и телефон в вязаном чехле, будто приехала не в гости, а вести приём. – Я на вас кредит взяла. Двести тысяч под свою пенсию, потому что твоему мужу банк отказал. Машина под окном чья стоит? Подпись моя – машина ваша. Значит, и деньги теперь идут через меня. – Платёж семь тысяч восемьсот, пятого числа, – сказала я. – Мы его ни разу не просрочили. Хотите, поставим автоматическое списание с моей карты? Вы про эту дату вообще забудете. – Автоматическое, – пов

– Сына назовём Артёмом. Я брату уже сказал, так что тема закрыта. Влад произнёс это спиной ко мне, вытаскивая из холодильника банку огурцов. Я стояла у плиты, мешала гречку и второй рукой держалась за поясницу. На восьмом месяце иначе уже не постоишь. – Тема даже не открывалась, – ответила я. – Ты сам с собой поговорил и сам себе разрешил. Свекровь дула на чай, не поднимая глаз. Нина Аркадьевна умеет молчать так, что слышно каждое слово, которое она не произнесла. – Ксюш, ну что ты сразу колючками, – сказала она наконец. – Имя хорошее. Родное. – Хорошее. Только у нас другое. Муж поставил банку на стол. Повернулся. – Какое ещё другое? – Тимофей. Как моего отца. Я маме обещала. Он поморщился, будто я сказала за столом что-то неприличное. – Твоей мамы нет с конца зимы. Ей уже всё равно. Я выключила газ. Если бы не выключила, могла бы что-нибудь уронить, а ронять при них не собиралась. – Ей было не всё равно в феврале. Она лежала у окна, держала меня за руку и спрашивала, кто