С красной помадой по жизни💄

— Он у меня. Он жив. Но он не хочет возвращаться домой. Я стояла с телефоном в руке и не могла вымолвить ни слова. Голос в трубке был мужской, незнакомый, немного хрипловатый. На заднем плане я слышала какой-то шум — не то телевизор, не то разговор. — Кто вы? — спросила я. — Меня зовут Павел. Я... Мы с вашим мужем вместе работали. Раньше. До того, как его сократили. — Почему он у вас? Что случилось? Где вы находитесь? — Он пришёл ко мне вчера вечером. Пьяный. Я никогда его таким не видел. Он говорил, что не может вернуться домой. Что он всё испортил. Что вы его не простите. — Что я не прощу? Что он потерял работу? Я давно это знаю. Я не злюсь на него за это. — Дело не в работе, Ирина Викторовна. Дело в другом. Он вам сам расскажет. Если вы приедете. Он продиктовал адрес. Это было на другом конце города — старый район, частный сектор. Я вызвала такси и поехала. Дом оказался небольшим, но крепким — кирпичный, с палисадником и старой яблоней у крыльца. Дверь открыл мужчина. Высокий, сутул

Я устроилась администратором в фитнес-клуб «Энергия» в конце сентября. Это была не та работа о которой я мечтала. Мне просто нужны были деньги. После развода я осталась с минимальными сбережениями, старой машиной «Форд» и желанием начать новую жизнь. Квартиру мы с бывшим мужем продали, а деньги поделили пополам, но моей половины хватило только на то, чтобы купить крошечную студию на окраине. Мне нужно было на что-то жить. Я ездила на собеседования - меня не брали. Кому нужен бухгалтер с перерывом в стаже? А тут — подвернулась «Энергия». Круглосуточный зал на первом этаже жилого дома, не премиум, но приличный. Туда ходили заниматься в основном офисные работники, которые забегали после смены, студенты по вечерам. Я работала в дневную смену — с восьми до восьми. Двенадцать часов за стойкой: приветствовать гостей, выдавать ключи от шкафчиков, отвечать на звонки, записывать на тренировки, улыбаться. Мне это впринципе нравилось. После пяти лет брака с человеком, который не ценил меня, было п

Это началось с повестки. Я стояла у почтового ящика и смотрела на конверт. Белый, плотный, с гербовой печатью в углу и моей фамилией, выведенной аккуратным канцелярским шрифтом. «Мировой суд участка №14». Я вертела его в руках и не могла понять, что происходит. Я никогда не имела дел с судами. Никогда не подавала исков, никогда не получала повесток, никогда даже не была свидетельницей. Я — тихий человек. Я работаю из дома, пишу тексты для сайтов. У меня кошка? Нет. Собака? Нет. Дети? Нет. Муж? Был когда-то, но давно развелись, и он живёт в другом городе. Я, самая бесшумная соседка в этом доме. Или мне так казалось. Я вскрыла конверт прямо в лифте. Прислонилась к стенке и начала читать. Текст был сухим, официальным, но каждое слово било меня наотмашь. «Истец: Сомова Полина Аркадьевна, проживающая этажом ниже. Ответчик: Громова Елена Сергеевна, проживающая в квартире 42. Предмет иска: систематическое нарушение тишины и покоя в ночное время. Характер шума: топот, крики, передвигание мебе

Я сидела на полу чердака, прижавшись спиной к старому сундуку, и читала. За окном шумел ветер. В доме потрескивали половицы — старый деревянный дом жил своей жизнью, дышал, скрипел. На улице уже темнело, но я не замечала времени. Я читала дневник женщины, которая была моей бабушкой. Женщины, о которой я ничего не знала ещё неделю назад. Первая запись была сделана в 1964 году. Марине Аркадьевне было девятнадцать лет. Она жила в этом самом доме с матерью и отцом. Работала в сельской библиотеке. Была красивой — я нашла фотографию между страниц: высокая, с длинной косой, с улыбкой на пол-лица. Рядом с ней стоял парень в военной форме. «Сегодня Сергей сделал мне предложение, — писала она. — Пришёл к отцу, попросил моей руки. Отец сказал: «Ты солдат, у тебя служба, куда ты жену приведёшь?» Сергей ответил: «Служба кончится — вернусь. Построим дом. Будем жить». Отец подумал и дал согласие. Я самая счастливая девушка на свете». Сергей. Мой биологический дед. Я никогда не слышала этого имени. Сл

Дом достался мне от бабушки. Старый, деревянный, с резными наличниками и печкой, которую не топили уже лет десять. Он стоял на краю деревни, у самого леса, и пах временем. Я приехала туда в мае — просто чтобы проведать, подлатать крышу, может быть, найти что-то на память, прежде чем выставить на продажу. Бабушка умерла два года назад. Я не была с ней близка последние годы — жила в городе, работала, крутилась в своей жизни. На похороны приехала, поплакала, уехала. И вот теперь стояла на пороге её дома с ключом в руке и чувствовала себя предательницей. Почему я не приезжала чаще? Почему не спрашивала про её жизнь? Почему думала, что она будет жить вечно? В доме было тихо. Пыль лежала на всех поверхностях толстым серым одеялом. На кухне — старый буфет с треснувшей дверцей. В гостиной — комод, накрытый кружевной салфеткой. На стенах — фотографии. Бабушка молодая. Бабушка с дедом. Бабушка с моей мамой. Я смотрела на них и думала: я почти ничего не знаю об этих людях. Я начала разбирать вещи

Я нашла эту справку в субботу. Было холодное ноябрьское утро. За окном моросил дождь — мелкий, противный, какой бывает только поздней осенью. Я собиралась разбирать антресоли — мы откладывали это уже полгода, и коробки, которые Артём задвинул туда после переезда, так и стояли нетронутыми. Он говорил: «Потом, Лен. Успеется». Но я не могла больше ждать. Мне нужны были новогодние игрушки — до декабря оставалось три недели, и Маша, моя дочь от первого брака, каждый день спрашивала, когда мы будем наряжать ёлку. — В выходные, — пообещала я. — Как только достану игрушки. Артёма не было дома. Он уехал в командировку — в Новосибирск, как он сказал. Я проводила его в четверг. Он поцеловал меня в щёку, погладил Машу по голове, взял чемодан и вызвал такси до аэропорта. «Вернусь в понедельник», — сказал он. Я кивнула. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это была не командировка. Это был очередной этап его плана. Но тогда я ничего не знала. Я придвинула к антресолям стремянку. Встала на неё.

Десять лет брака. Десять лет я была рядом. Я познакомилась с Димой, когда он работал менеджером в мебельной компании. Жил в съёмной однушке, ездил на подержанной «Киа», носил рубашки из масс-маркета. Мы начинали вместе. Я работала бухгалтером в небольшой фирме, он — там же, в отделе продаж. Мы сидели в одном кабинете, пили кофе из одного чайника, жаловались на начальника. Так и познакомились. Через год поженились. Ещё через два — Дима решил открыть своё дело. Мебель на заказ. Кухни, шкафы, гардеробные. Он горел этой идеей. У него были золотые руки — он мог сколотить табуретку с закрытыми глазами. Но для бизнеса нужны были деньги. Начальный капитал. На материалы, на аренду цеха, на зарплату рабочим. — Алин, у нас есть сбережения. Давай вложим. Это будет наш семейный бизнес. Я всё просчитал. Через год окупимся, через два — будем в плюсе. У нас было восемьсот тысяч. Мы копили на квартиру. Откладывали с каждой зарплаты, отказывали себе в отпуске, в новой машине, в ресторанах. Восемьсот тыс

Я стояла у окна и смотрела, как две женщины в строгих пальто выходят из серой машины, припаркованной у детской площадки. Одна — постарше, лет пятидесяти, с тугим пучком на затылке, в очках в тонкой металлической оправе, с плотной кожаной папкой в руках. Вторая — помоложе, лет тридцати, с планшетом в чехле и с выражением лица человека, который выполняет неприятную, но необходимую работу. Они оглядели двор, детскую площадку с покосившимися качелями, песочницу, в которой копались чьи-то дети, скамейку у подъезда, сверились с адресом на бумажке и направились к моему подъезду. Органы опеки. У меня затряслись руки. Я стояла у окна и не могла пошевелиться. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди и разобьёт стекло. Я смотрела, как они подходят к двери, как одна из них, старшая, нажимает кнопку домофона, как они переговариваются, ожидая ответа. Я знала, что сейчас раздастся звонок в дверь. Знала, что должна открыть. Знала, что должна быть спокойной. Но спокойной быть

За день до свадьбы он принёс бумаги. Я помню этот момент так отчётливо, как будто он случился вчера. Я стояла на кухне в нашей съёмной квартире и гладила своё платье. Белое, длинное, с кружевами по подолу и маленькими жемчужинами на лифе — то самое, которое мы выбирали с мамой три месяца. Мы объездили пять салонов, перемерили двадцать платьев, и когда я надела это, мама заплакала. Я тоже. Это было «то самое» платье. Я чувствовала себя в нём принцессой. Утюг тихо шипел, выпуская облачка пара. За окном был тёплый июньский вечер. В комнате пахло глаженым бельём и пионами — Игорь подарил мне букет накануне, и он стоял в вазе на подоконнике. Всё было прекрасно. Я была счастлива. Завтра должна была состояться самая важная церемония в моей жизни. Завтра я должна была стать женой человека, которого любила больше всего на свете. Игорь вошёл на кухню. Я услышала его шаги, но не обернулась — продолжала гладить подол. Он кашлянул. Я подняла глаза и увидела у него в руках папку. Кожаную, тёмно-кори

Я лежала в роддоме и смотрела в потолок. Белый. С трещиной в углу. Я изучила эту трещину за три дня. Она начиналась от люстры старой, советской, с тремя плафонами, из которых горел только один, и тянулась к окну, извиваясь, как река на карте. С притоками, с маленьким островом посередине, с излучинами и поворотами. Я дала этой реке имя. Лена. Как мою свекровь. Потому что она так же извивалась и так же отравляла всё вокруг. Рядом, в прозрачном пластиковом боксе на колёсиках, спала моя дочь. Третья дочь. Маленькая, с тёмными волосиками и крошечными пальчиками, которые сжимались в кулачки, когда ей снилось что-то. Она была прекрасна. Я назвала её Верой. Потому что вера — это всё, что у меня осталось. Антон не приехал. Он не приехал на роды. Я звонила ему, когда начались схватки. Было два часа ночи. Телефон звонил долго, очень долго, а потом он взял трубку, и я услышала его голос — сонный, раздражённый. — Антон, у меня схватки. Я рожаю. — Сейчас? Ты уверена? — Да, Антон, я уверена. Схватки