Лабиринт судеб

Я стояла в коридоре нотариальной конторы и смотрела на дверь. За ней сидел нотариус с документами. Документами на мою квартиру. Которая больше не моя. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки и спрятала в карманы пальто. — Елена Викторовна? — Дверь открылась. — Проходите. Я вошла. Нотариус — женщина лет пятидесяти — сидела за столом. Перед ней лежала папка. — Присаживайтесь, — она кивнула на стул. Я села. Спина прямая. Руки на коленях. — Вы хотели ознакомиться с документами на квартиру по адресу улица Садовая, дом 15, квартира 42? — Да. Нотариус открыла папку. Достала документ. — Договор дарения, — сказала она. — Даритель — Соколов Михаил Петрович. Одаряемый — Соколов Дмитрий Михайлович. Дата регистрации — пятнадцатое марта две тысячи двадцать шестого года. Месяц назад. — Дмитрий — это его сын от первого брака? — спросила я. — Согласно документу — да. Я кивнула. Встала. — Спасибо. Вышла из кабинета. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Шёл дождь. Мелкий, холодный, бесконечный. Я стояла по

— Вы это серьёзно, Евгений Борисович? Катя даже не повернулась от плиты. Помешивала овсянку деревянной ложкой, ровно, по кругу. Утро, четверг, семь пятнадцать. Через плечо — свекровь уже за столом, пьёт кофе из её, Катиной, любимой кружки с зайцем. Муж Женя — в проёме двери, в домашних штанах, только что проснулся, лицо измятое. — Катюш, ну ты же слышала. Мама приедет завтра. Поживёт у нас месяц-два. Переночует в нашей спальне — там удобнее всего, окно на двор, тихо. Мы с тобой пока в гостиной, на диване. — Нет. Катя выключила плиту. Сняла кастрюлю с конфорки. Поставила на подставку. Повернулась. Вытерла руки о кухонное полотенце с вышитым петухом — петуха она покупала сама в «Леруа», помнила даже цену, триста сорок рублей. — Нет. Мы с тобой — в нашей спальне. Твоя мама — в гостевой. Как всегда. Свекровь Людмила Георгиевна аккуратно поставила кружку с зайцем на стол. Улыбнулась. Так улыбаются женщины, которые уверены, что последнее слово будет за ними. — Катенька. В гостевой окно во д

— Квартира наполовину моя, — сказал Семён, разваливаясь на диване. — Я тут прописан двадцать лет. Наталья стояла посреди комнаты с документами в руках. Только что вернулась из нотариальной конторы. Бабушка умерла неделю назад. Завещания не было. Наследники — двое внуков. Игорь, муж Натальи. И Семён, его младший брат. — Ты здесь не жил двадцать лет, — сказала Наталья тихо. — Ты уехал в Москву десять лет назад. — Прописка есть — значит, право есть, — Семён закурил прямо в комнате. Бабушка никогда не разрешала курить в доме. — Я с юристом консультировался. Мне положена половина. Игорь сидел на кухне, молчал. Наталья видела, как у него дёргается глаз. — Сема, — позвала она. — Иди сюда. Семён нехотя поднялся, прошёл на кухню. Сел напротив брата. — Где ты был, когда бабушка болела? — спросила Наталья. — Работал. В Москве. — Ты не прислал ни рубля на лекарства. — Меня не просили. — Ты не приехал ни разу за пять лет. — Занят был. — Ты не приехал даже на похороны вовремя. Опоздал на два часа.

Я стояла у кассы «Магнита» на Волгоградском проспекте и смотрела, как кассирша пробивает мои покупки. Гречка, молоко, куриные бёдра, хлеб, два яблока, пачка чая «Гринфилд». На пятьсот восемьдесят семь рублей. В кошельке — тысяча. Я отдала тысячу, взяла сдачу, положила пакет в сумку-тележку, поблагодарила и вышла на улицу. На улице был март, снег уже сходил, но под ногами ещё хлюпало. Я шла домой и считала в голове. Четыреста двенадцать рублей сдачи. Плюс восемьдесят, что с утра остались. Плюс тысяча двести, что лежит у меня в банке «Открытие» на запасной карточке. Итого — тысяча шестьсот девяносто два рубля до понедельника, когда Володя должен перевести мне на хозяйство. Володя переводил мне на хозяйство десять тысяч в неделю. Сам приносил домой, если оказывался в городе; переводил на карту, если уезжал в командировку. Десять тысяч. Двадцать пятый год вместе. Я не жаловалась. У нас не было кредитов, не было ипотеки, не было ребёнка — Бог не дал, а приёмного брать мы в своё время не ре

— Тётя Лена! — Пятилетний Артём выбежал в коридор и повис на шее высокой женщины с двумя чемоданами. Ирина стояла на кухне и смотрела, как золовка — сестра её мужа Олега — целует племянника. — Артёмушка, соскучилась! — Лена сияла. — Ой, как ты вырос! Олег, помоги с чемоданами! Олег послушно потащил чемоданы в квартиру. Ирина вытерла руки о полотенце. — Здравствуй, Лена, — сказала она ровно. — Ириш, привет! — Лена прошла на кухню, оглядываясь. — Ничего себе, как у вас тут уютно стало! Ремонт сделали? — Два года назад. — Красиво. Слушай, я к вам на недельку, можно? Командировка в вашем городе. Гостиницу снимать дорого, а тут вы... Ирина хотела сказать «нет». Но Олег уже кивал: — Конечно, Ленк! Располагайся. В детской диван раскладывается. — В детской? — переспросила Ирина. — Ну да, — Олег пожал плечами. — Артём пока с нами поспит. Ирина сжала губы. Не сейчас. Не при Лене. --- Ирина выросла в обычной семье. Отец — инженер, мать — бухгалтер. Единственный ребёнок. Родители вложили в неё вс

АКТ 1. ПОХОРОНЫ Антон стоял в углу поминального зала кафе «Уют» на Преображенке и не знал, куда деть руки. Рюмка водки была выпита ещё во дворе у кладбища — единственным глотком, не чокаясь, как положено. Вторую брать не хотелось. Хотелось уйти. Но уйти было нельзя — сегодня он впервые за сорок лет был на похоронах своего отца, Сергея Викторовича Нечаева, и, кажется, считался здесь кем-то вроде родственника. — Вы… сын? — спросила его пожилая женщина в чёрном берете, трогая за рукав. — Да. — А я не знала, что у Сергея ещё сын есть. Думала, только Варенька. Антон кивнул. Объяснять не хотелось. Сорок лет он сам объяснял себе это в разных формулировках, каждый раз заходя с нового конца, — какая тут, к чёрту, обозримая версия для женщины в чёрном берете, которая, судя по всему, работала с отцом в его последней конторе. — Приятно познакомиться, — сказала женщина, явно не понимая, что говорит. — Сергей Викторович был прекрасным человеком. — Наверное, — ответил Антон. Женщина отошла. Антон ве

Андрей открыл дверь своей квартиры и замер. В прихожей стояли четыре огромных чемодана, две коробки и клетка с попугаем. — Что это? — спросил он. Из кухни вышла тёща — Галина Фёдоровна. В домашнем халате, в тапочках. Как дома. — А, Андрюша, пришёл, — сказала она. — Я переехала. Буду теперь с вами жить. Андрей посмотрел на жену. Марина стояла у окна, отвернувшись. Плечи напряжены. — Марин, — позвал он. — Что происходит? Марина обернулась. Глаза красные. — Мама продала свою квартиру, — сказала она тихо. — Деньги отдала брату на бизнес. Теперь ей жить негде. — Как — негде? — Андрей потёр переносицу. — А мы? — А вы молодые, — Галина Фёдоровна прошла на кухню, открыла холодильник. — Потеснитесь. Я ж не чужая. Я мать. --- Андрей и Марина поженились три года назад. Познакомились на работе — оба работали в IT-компании, он программистом, она тестировщиком. Через год купили двухкомнатную квартиру в ипотеку. Небольшую, но свою. Жили тихо, спокойно. Планировали ребёнка. Галина Фёдоровна жила в св

— Серёжа, объясни мне, пожалуйста, почему у нас в прихожей уже неделю стоят чужие сумки? — Алина перегородила мужу проход в кухню, упираясь ладонью в дверной косяк. — Ну Алин, ну что ты... Это же тётя Зоя. Она ненадолго. — Неделя — это «ненадолго»? Сергей потёр переносицу, как делал всегда, когда сам понимал, что говорит ерунду, но признать этого не мог. — Алин, ну она же родная тётка. Мамина сестра. У неё с Колей не сложилось, куда ей идти? — В гостиницу, Серёжа. В съёмную квартиру. К другой маминой сестре. К Коле, в конце концов — разбираться. Куда угодно, но не в нашу двухкомнатную, где у нас ребёнок и я четвёртый месяц беременна вторым. «А главное — почему мой муж, взрослый сорокалетний мужик, снова прячется за маминой юбкой?» — едва не вырвалось у Алины. Но она прикусила язык. Сказать это вслух — значит открыть военные действия. А она пока собирала разведданные. Тётя Зоя — сестра свекрови, Валентина Петровна, — явилась в прошлый четверг. С двумя клетчатыми сумками, плюшевым котом

— Ты опять эти дешёвые сосиски купила? — Валентина Петровна ткнула пальцем в пакет на столе. Наталья молча достала продукты из сумки. Сосиски, макароны, хлеб. Самое дешёвое. — Костя работает как вол, а ты его кормишь помоями, — продолжала свекровь. — Стыдно должно быть. Наталья сжала зубы. Три месяца она экономила на всём. Отказалась от новых сапог, хотя старые протекали. Перешла на самые дешёвые продукты. Высчитывала каждый рубль. А всё потому, что Костя взял кредит. Двести тысяч рублей. На что — не сказал. Платить нечем. — Мам, хватит, — Костя вошёл на кухню, потирая затылок. — Наташа старается. — Старается! — Валентина Петровна фыркнула. — У тебя премия через неделю. Двадцать тысяч. Отдашь мне. Я закрою часть твоего долга. Наталья обернулась. — Какого долга? — Костя брал у меня в долг, — свекровь скрестила руки на груди. — Пятьдесят тысяч. Пора возвращать. — Костя брал кредит двести тысяч, — сказала Наталья медленно. — В банке. Ты при чём? — Я его мать. Я ему помогала всю жизнь. Те

Игорь Палыч Захаров открыл ворота гаража номер двести семнадцать в кооперативе «Восход» на Дмитровском шоссе в субботу, тридцать первого мая, в половине восьмого утра. Ключ был латунный, тяжёлый, с отцовской биркой — «217», написано синими чернилами сорок лет назад. За ключом тянулся брелок — медный скрепкой прикрученный кусочек автомобильного номерка, от «Волги» семьдесят первой, на которой отец ездил до самой смерти. На брелоке стояло «38-23 МКС». Это был один из тех последних нумераций, которые ещё выдавались советской милицией. Игорю Палычу было пятьдесят семь. Он работал мастером-автомехаником в своём собственном автосервисе на Коровинском шоссе — двенадцать подъёмников, семь сотрудников, очередь на три недели вперёд. Он был мужик знаменитый в Северном округе: к нему везли «Тойоты», «Лексусы», «Гелендвагены». Он выучился у своего отца, Павла Захаровича Захарова, слесаря-мотористa на шестом автокомбинате, который умер в феврале, в восемьдесят девять лет, тихо, от старости, во сне.