Рассказы, истории и многое другое

Глубина не прощает ошибок. Но ещё меньше она прощает страх. Внизу, под тысячами тонн армированного бетона, время текло иначе. Здесь не было часов, не было смены дня и ночи — только тяжёлый, сводящий с ума ритм падающей воды. Кап, пауза, кап, пауза, кап. Звук разносился по коллектору, многократно отражаясь от влажных, покрытых чёрной слизью стен. Это была старая система водоотведения, построенная, как гласили архивы, ещё пленными немцами в сорок шестом. Кирпичная кладка местами выкрошилась, обнажая ржавые рёбра арматуры, похожие на гнилые зубы огромного зверя. — Ну и вонь здесь, Петрович, — голос молодого охранника дрогнул, срываясь на фальцет. Луч его фонаря судорожно метался по углам, выхватывая из темноты сплетения труб и вентилей. — Не скули, Пашка! — буркнул старший, грузный прапорщик с одышкой. — Датчик давления в третьем секторе сбоит. Проверим проводку, перезагрузим систему — и наверх. В котельной чай стынет. Их сапоги чавкали по жиже, покрывавшей пол. Воздух здесь был густым, с

— Двадцать пять лет никто сюда не заходил. Ты кто? Степан стоял перед низкой избой, а из темноты за дверью в него смотрел ствол. Ещё полчаса назад он увидел человеческий след там, где его не должно было быть. На белой корке у ручья отпечаталась подошва с косо прибитой заплатой. След уходил под лиственницы, прочь от его путника, в распадок, который он всегда обходил стороной. — Егерь, Степан. Ствол качнулся, за ним что-то стукнуло о пол. — Один. Я один. Ружьё у меня за спиной, руками не трогаю. В проёме показалось лицо, заросшее седой бородой. Хозяин держался за косяк. На дереве возле его пальцев темнели короткие поперечные насечки, собранные в пять неровных пучков. — Год какой? — спросил он. — Двадцатый, — ответил Степан. Мужчина опустил ружьё, но с порога не сошёл. — Значит, двадцать пять, — сказал он. — Я правильно считал. Степан посмотрел на голую ступню хозяина. Тот стоял на ней, поджав другую ногу, замотанную серой тряпкой. Под тряпкой расплывалось тёмное пятно. — В избу пустишь?

Когда Лёня повис под санями, капитан ещё держал мешок с хлебом. Я видел и мешок, и пальцы мальчишки на обледенелой оглобле. Потом бросил топор и лёг животом на снег. — Руку давай, второй держись. Из нас троих в живых остался только я. Много лет я начинал рассказ с этого спасения. Так сразу выходило, что я хороший человек. Теперь начну чуть раньше — с того, почему мы вообще оказались возле этих саней и почему я знал, сколько времени у нас есть до выстрела. Был февраль. На колымской делянке конвойный мял папиросу возле костра, второй ушёл к штабелям. Мы подкатили нагруженные сани к спуску. Лёня оставил пилы на снегу — условный знак, что не передумал. Капитан Павел Матвеевич Ремезов прижал коленом тормозной шест. Капитан подтянул Лёнин воротник, прежде чем снова нажать на шест. В бараке он так же придерживал чужую миску, если хозяин расплёскивал баланду дрожащими руками. Ни утешений, ни обещаний — просто подставленная вовремя ладонь. Я перерубил привязь. Мы собирались столкнуть сани попер

Егор велел разбирать мостки к их тайной деревне, когда Коля ещё стоял на дальнем конце. Мальчик обернулся, будто ждал, что кто-то отменит приказ, но за спиной уже темнела вода, а под ногами предательски пружинили мокрые жерди. — Сначала мальчик, — сказала Вера. — Под ним вода. Сюда прыгай. Коля прыгнул к матери. Егор выдернул жердь, и в чёрном рукаве под настилом показалась рука с сапогом. — Свои! — выговорил человек. — Не стреляйте. Стрелять было некому. Ружьё лежало в Степановой избе. Егор схватил человека за ворот. Вера подхватила под другую руку. На доску вывалился мужчина в мокрой стёганке. Одна ступня была обмотана тряпицей. Матвей. Тот кивнул. — Тропу нашли. Отряд идёт. ОГПУ. Я под выворотнем сидел, слышал. Он показал сапог. К голенищу был прикручен ярлычок с косой карандашной чертой. Человек с винтовкой оставил его в жиже и ушёл к своим. — Они отмечают, где провалились, — сказал Егор. — Вернутся по меткам. Вера взяла Колю за руку и повела к школе. Так называли угол землянки с д

Сегодня двадцать первый день. Я произношу это вслух — просто чтобы проверить, работает ли ещё рот. Губы слушаются плохо: пересохшие, покрытые тонкой коркой льда, которая оттаивает от дыхания и снова схватывается на морозе. Но слова выходят: двадцать первый день, ноги идут сами. Давно уже, на третьи сутки, тело запомнило ритм и с тех пор просто держит его без участия головы. Левая, правая, левая, правая. Нащупать наст, убедиться, что держит, перенести вес. Потом снова. Голова теперь занята другим. Она считает дни, шаги, спички, слова. Если перестать считать, можно потеряться внутри себя, а это хуже, чем потеряться в тайге. Тайга, по крайней мере, снаружи. За спиной лес и только лес. Никаких следов погони уже несколько суток. Или я перестал их замечать? Трудно сказать, что хуже, но думать об этом сейчас не буду. Нога нащупала наст, и я иду. Нужно рассказать с самого начала. Не потому, что кто-то слушает — никого нет, только сосны и ветер, который гудит в верхушках, как далёкий орган. А п

В тот день я понял, что человек начинает умирать не тогда, когда падает в снег, а когда перестаёт считать дорогу назад. Я лежал на боку у занесённого камнем распадка, держал в зубах размокшую полосу ремня и всё не мог её ни проглотить, ни выплюнуть. Кожа от долгой варки стала серой и склизкой, пахла мокрым сапожным товаром, гарью и чем-то сладковатым, от чего к горлу поднималась тошнота. Я жевал медленно, с передышками, как жуют что-то чужое, что не должно быть во рту у человека. Под языком чувствовался песок, на трещинах губ запеклась кровь, а снег перед лицом был весь в чёрных саринках золы. Я уже не помнил, который это день без настоящей еды, и потому считал не дни, а движение: откусил, прожевал, проглотил, дождался, пока желудок не поймёт обмана, поднял голову, прислушался — дышит ли ещё Спиридон у затухающего костра. Он ещё дышал. Колыма умеет делать так, что даже эхо в ней молчит, когда тебе хуже всего. Тогда мне казалось, что эта дорога началась именно здесь, у затухающего костр

На двадцать второй день после побега поисковики нашли у кедрового выворотня не тело — аккуратно сложенный женский платок, привязанный к сухой ветке. Платок был синий, выцветший до серого, с прожжённой дыркой у края. Узел на нём затянули не наспех. Так завязывали мешки с хлебом в лагерной кухне: два оборота, короткий хвостик внутрь, длинный наружу, чтобы можно было развязать замёрзшими пальцами. Павел Рудин, егерь из посёлка Лиственничный, присел перед веткой и долго не трогал ткани. Он уже видел в тайге разные метки: ленточки геологов, зарубки охотников, насечки лесорубов, бирки на ловушках. Этот платок не просил идти дальше. Он требовал сначала подумать. За его спиной участковый Климов топтался на мокром снегу и дышал в воротник. Снег шёл третий день — мелкий, липкий, такой, что не укрывает землю, а делает её грязной и скользкой. Двое рабочих из поисковой партии стояли поодаль, не снимая с плеч топоров. Они молчали. Люди в тайге быстро понимают, когда шум вреден. — Ну? — спросил Климо

Проволока порезала ладонь раньше, чем я успел это заметить. Я уже был по ту сторону, лежал плашмя на мёрзлой земле, сжимал кулак и чувствовал, как кровь липнет к пальцам. Тридцать метров позади гудела вышка. Там сидел Петрович, часовой, за которым Гриша наблюдал через щель в бараке целую неделю и точно знал: засыпает в начале второго, спит до трёх. Сейчас было час две минуты. Витька уже лежал впереди. Тёмный силуэт в темноте ждал. Гриша полз следом за мной. Я слышал его дыхание — осторожное, редкое, будто воздух мог выдать. Он перекатился через нижний ряд проволоки, тихо встал. Витька тронул меня за плечо. Ни слова, только направление: на северо-восток. Мы побежали. Первые полчаса я не думал ни о чём. Только ноги, тайга, холодный воздух, который резал лёгкие, как жесть. Сентябрь здесь — это почти зима. Земля мёрзлая с вечера. Листья на осинах совсем пожелтели, лиственницы стоят рыжие. Хорошо, что снега ещё нет. Снег оставляет следы. Мы шли в полной тишине. Витька впереди, я в середине,

Мне сейчас нельзя было останавливаться. Я это знала. Но я остановилась, потому что у меня в руках была чужая карточка с фотографией, и я не могла понять, кто из нас двоих мёртвая — она или я. К тому моменту, когда я наконец поняла ответ, восемь женщин уже прошли восемьсот километров через тундру. Четверо из них не дошли. Начну с конца августа тридцать восьмого. С того дня, когда я поняла, куда нас везут. Август тридцать восьмого. Пик ежовщины. Нас везли на расстрел, просто ещё не сказали об этом вслух. Небо в окошке было серым — ни тёмным, ни белым, именно серым, таким ровным и безразличным, какое бывает только на севере, когда облака не движутся, а просто висят, как намокшая вата. Я смотрела на него подолгу. Окошко было одно на весь вагон, под самым потолком, с решёткой из четырёх прутьев крест-накрест. И сквозь эти четыре прутка я видела только небо. Иногда мелькала верхушка сосны, иногда провод, иногда ничего — только серая муть. Пятый день. Я уже знала на слух каждый звук этого ваг

## Глава первая. Возвращение Когда я вернулся к воротам колонии, охранник сначала велел мне отойти. Потом увидел, что я ставлю мешок на землю и поднимаю руки, и потянулся к телефону. — Фамилия? Я назвал номер, который не произносил тридцать лет. Парень посмотрел на меня, как смотрят на человека, перепутавшего адрес. У него на подбородке росли редкие светлые волоски. Он ещё не родился, когда я забрался в свой кедр. — Я отсюда бежал, — сказал я. — В сентябре. Теперь вернулся. — В каком сентябре? Я ответил. Он положил ладонь на телефонную трубку и перестал смотреть на мешок. У меня было время уйти. Шлагбаум оставался поднятым. За спиной лежала дорога. Но я стоял и ждал, пока мне снова зададут вопрос о фамилии. На этот раз я собирался ответить правильно. В сентябре 1959 года мне было двадцать девять, дочке Нине — семь. Я уже пятый год находился за проволокой, и впереди оставалось ещё несколько лет. Утром нас вывели на делянку над каменным логом. После дождя стволы лежали в жидкой рыжей каш