Рассказы, истории и многое другое

Прошёл уже целый месяц с тех пор, как наша небольшая экспедиционная партия обосновалась в этом глухом уголке Приамурья. За это время мы успели испытать на себе все прелести таёжной жизни: дым костров, въевшийся в одежду, бесконечные переходы по болотам и валежникам, холодные ночи под открытым небом и знойные дни, когда солнце, казалось, выжигало последние силы. Мы загорели до черноты, оборвали одежду о колючие кустарники, набродились по распадкам и ключам так, что ноги гудели по вечерам. Но работа продвигалась, карты пополнялись новыми отметками, и это придавало сил. Однако пришло время возвращаться в посёлок — надо было сменить оленей, пополнить запасы продовольствия, обновить снаряжение. Без этого дальнейшая работа становилась невозможной. Мы свернули лагерь и двинулись к берегу Амгуни, где нас уже ждал наш временный дом — зимовье, которое мы обжили за эти недели. И вот, в день нашего возвращения, случилось событие, нарушившее привычный ритм посёлка. Из второго рейса прибыл пароход «

Тёмные, тяжёлые тучи нависли над тайгой, словно огромные серые птицы, распластавшие свои крылья над бескрайним зелёным морем. Третий день шёл противный осенний дождь, то затихая на короткие перерывы, то вновь принимаясь с новой силой барабанить по крышам и листьям. Всё вокруг выглядело унылым и сырым — деревья стояли мокрые и поникшие, трава прибилась к земле, а воздух был наполнен той особенной осенней влагой, что проникает в самые кости. Но в маленькой охотничьей избушке, затерянной в глубине тайги, было тепло и уютно. Печь весело потрескивала сухими сосновыми поленьями, наполняя зимовье живительным теплом и уютом. Оранжевые языки пламени плясали в топке, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые тени, которые колыхались и двигались, словно живые существа. Дед Макар сидел на чурбаке у печи, медленно покуривая свою старую трубку. Густой дым табака поднимался к потолку, смешиваясь с запахом смолы и сухих трав. Старик задумчиво смотрел на пламя, и в его глазах отражались языки огня. К

## Часть первая. Беглецы Четверо мужчин пробирались по глухой таёжной дороге, огибая болотистые низины и перелески. Ноги их гудели от усталости, спины ломило под тяжестью туго набитых мешков, но в душе царила странная лёгкость — добыча была богатой, и это согревало сердце куда лучше, чем любой костёр. — Давайте шевелитесь, парни! — рыкнул предводитель, коренастый рыжеволосый Кирул. — Скоро отдохнём, обещаю. — Эх, жаль, что не догадались прихватить у купчишек лошадей с телегой, — проворчал Урувас, утирая широкой ладонью пот со лба. — Тогда бы не пришлось бить ноги, да и погоня была бы не так страшна. — Ты говорил это два часа назад, — отозвался его брат Адов, самый юный в шайке. Парень споткнулся о корень и едва не рухнул, но Кирул вовремя подхватил его за локоть. — Да вон, гляньте! — воскликнул вдруг предводитель, указывая вперёд. — За тем пригорком вроде поселение виднеется. А у нас, — он тряхнул мешком за спиной, — добра довольно, чтобы раздобыть лучшие харчи и ночлег. Да и с девками

Весна в Саянах — время жестокое и обманчивое. Казалось бы, апрель уже на исходе, солнце припекает по-летнему, но земля ещё не отошла от зимней спячки, а тайга стоит в тягучей, липкой распутице. Именно в эту пору наша экспедиция углубилась в самое сердце Восточного Саяна, туда, где мёртвая тайга плотной стеной прикрывала подступы к таинственным, никем не изведанным горам. Мы шли уже десятый день. Десятый день люди и лошади пробивались сквозь вековые завалы, где упавшие великаны-кедры и пихты лежали в хаотичном беспорядке, образуя такие нагромождения, что порой казалось — дальше нет пути. Но мои спутники, люди бывалые и суровые, молча брались за топоры, и через час-другой узкая тропа вновь вилась между стволами, уводя нас всё дальше на восток. К исходу десятого дня мы вышли к реке Кизыр. Широкая, ещё скованная по берегам льдом, она текла меж скалистых обрывов, и вода в ней казалась чёрной и тягучей, как расплавленный свинец. Решение остановиться здесь, передохнуть пару дней, пришло само

Много уже лет прошло с тех пор, как произошёл со мной этот странный, не поддающийся разумному объяснению случай. Было это в девяностых — так теперь называют то лихое, переломное время. Тогда, после распада огромной страны, каждый крутился как мог, пытаясь приспособиться и попросту выжить. Стремительно разрушалась экономика, рушилось всё, что только могло рухнуть: промышленность и сельское хозяйство, образование и медицина. Государственная собственность утекала сквозь пальцы, превращаясь в частную, и наступила эпоха дикого накопления капитала для одних и стремительного обнищания для других. В стране росла бедность, но особенно остро это чувствовалось в отдалённых, забытых богом и властью регионах. А теперь представьте себе: северный Урал, бескрайняя тайга, коренной народ манси. Они веками компактно жили небольшими поселениями, промышляли охотой, и много чего интересного можно рассказать об этом удивительном народе. Понять их образ жизни простому городскому человеку порой бывает очень тр

Наша экспедиция в тот год работала в безлюдной и неприветливой долине Немелена. Всё лето нас сопровождали скучные, однообразные пейзажи этой долины — мари, редколесье, сопки с плешинами серого мха, — и не было там ничего, что радовало бы взор или приносило хоть какое-нибудь удовлетворение уставшей от однообразия душе. В один из вечеров, когда и люди, и олени изрядно устали от дневного перехода, мы наконец подошли к небольшому озеру и на берегу его расположились биваком. Хорошо зная скупость и бедность природы этого края, мы были искренне довольны, найдя поблизости от лагеря скудный, но всё же корм для оленей, а для себя — воду и сушняк для костра. Ко всему этому прибавлялась ещё и живительная прохлада, идущая от озера, а она была нам крайне необходима, иначе мошкара и ночью не дала бы нам уснуть, терзая до самого рассвета. Отпустив оленей и поставив палатки, люди занялись своим делом. Кто-то купался в тёмной торфяной воде, кто-то сидел за починкой изодранной одежды, штопая заплату за з

История эта — про таёжного бродягу, медведя-шатуна, и человека, которому выпало с ним встретиться. А случай тот произошёл в начале восьмидесятых годов в глухом таёжном районе Тувы — краю сказочной красоты и огромных природных богатств. До сих пор стоят у меня перед глазами чёрные, как головни, двухкилограммовые хариусы, искрящиеся в кристально прозрачных истоках могучего Енисея. Помнятся пятнистые красавцы ленки, голубые горы, подпирающие небо, и до сих пор звучит в ушах немыслимый маралий рёв, эхом разносящийся по распадкам. А я тогда работал охотоведом республиканского заказника, и тайга была моим вторым домом. Тот год выдался неурожайным. Почти не было грибов, не налились ягоды, и совсем не уродился кедровый орех — главное богатство и корм для всего живого. И в тайгу пришёл голод, тихо, как зверь на мягких лапах, забираясь в самые отдалённые уголки. К концу ноября, когда прошли обычные сроки залегания медведей в берлоги, стали поступать тревожные сведения о медведях-шатунах. В декаб

Тайга, обычно щедрая и кормящая, в этом году затянула свою голодную петлю с какой-то зловещей неторопливостью. Небо скупилось на дожди. Солнце жгло безжалостно, превращая лесные поляны в выжженные проплешины, а земля, потрескавшаяся от засухи, напоминала панцирь древнего исполина и не смогла дать урожая. Ягодные кусты стояли голые, сиротливо топорща сухие ветки. Грибницы, казалось, вообще испарились вместе с влагой, унеся с собой надежду на сытую осень. Ну а кедры, обычно роняющие в мох свои драгоценные орехи, лишь тихо и обречённо шелестели сухой, мёртвой хвоёй. Для таёжных обитателей, для людей, чья жизнь была неразрывно связана с дарами леса, наступали чёрные дни. Голод, словно невидимый хищник, подкрадывался к каждому дому, к каждой охотничьей избушке, затаившейся в дебрях. Старый таёжник Артемий, чьи морщинистые, покрытые шрамами руки знали тайны леса лучше, чем кто-либо другой, в этот сезон запоздал. Семейные дела, да и возраст, взяли своё. Старость подбиралась неспешно, но неотв

Варвара шла этой дорогой уже лет шесть — столько, сколько сама помнила себя в этих местах. На велосипеде доезжала до Завражья, а дальше — пешком, по узкой лесной тропинке, уходившей сквозь чащу к Починкам и Горбову. За все эти годы ничего страшнее гадюки, свернувшейся на тёплом пне, она не встречала. А тут — рысёнок. Первые две недели она думала, что это кошка. Ну, мало ли, бродячая какая-нибудь, забрела в лес и орут по ночам, как полоумная. И Варвара даже не подходила к тому месту. Она была женщина практичная. Стройная, длинная, с пепельным хвостом волос, убранных в тугой пучок. На правой руке — материнское кольцо с бирюзой, которое никогда не снимала, даже ночью. А кардиган на ней был такой потёртый, что другие люди давно бы его выбросили. — Ну а чего его выбрасывать-то? — отвечала она, когда кто-то намекал. — Он ещё хороший. И запихивала в карманы то авторучку, то квитанции, то леденцы для бабы Гали из Починок — та любила мятные, да и к чаю всегда просила. А вот на третью неделю

Несмотря на свои пятьдесят семь лет, Фёдор Дементьевич, или просто Лапа, как его называли в родной деревне за мощные кисти рук и привычку всё обнимать приветствуя, выглядел намного моложе своих лет. Высокий, широкоплечий, с седой непокорной чёлкой, торчащей из-под ушанки, и глазами цвета старой меди, он стоял, упёршись в свежеструганные доски крыльца, и с удовольствием осматривал новый дом своего зятя. — Смотри-ка, какой молодец-то. Ишь, какие хоромы ты отгрохал, — невольно вырвалось у него, и в тот же миг дверь дома распахнулась, и из неё вывалилась похохотавшая, моложавая, во всём похожая на отца дочка Наталья. — А вы с моим зятем-то как два сапога пара, а ходушка ты моя, — подразнил он её, морщась от улыбки. — Пап, ну хватить уже смолить-то, слышишь? — попросила дочка, хватая его за рукав. — Давай заканчивай, пойдём в дом, а то совсем замёрзнешь. — Да мне уж пора, Натаха, — ответил Лапа, кивнув на багровый диск солнца, расплющенный между тяжёлых зимних облаков. — Мясо продать на