Рассказы, истории и многое другое

Когда я только начинал свою трудовую деятельность, судьба свела меня с удивительным человеком — настоящим потомственным охотником, последним из могикан таёжного края. Таких людей в наше время почти не встретишь: они уходят вместе с лесом, с тишиной, с теми самыми тропами, что помнят их след. Иван Михеич — так звали этого старого таёжника — происходил из рода, где охота была не ремеслом, но кровным призванием. Отец его, дед и прадед, выбрав путь лесного стража, отдавались ему всей душой, словно служили не себе, но самой тайге. Этот седой, скуластый старик, чьи глаза сохраняли остроту взгляда хищной птицы, поведал мне многое из своей долгой жизни среди елей и кедров. Рассказывал он о разных случаях — забавных, удивительных, а порой и таких, от которых мороз пробегал по коже. Его голос, низкий и слегка хрипловатый от многолетнего вдыхания лесного холода, становился то теплым, как старый костёр, то вдруг пугающе тихим, когда речь заходила о том, что не поддавалось разуму. — Я же сиротой

I. Случайный попутчик Очень давно это было, с той поры прошло уже больше полувека. Те события уносят меня в таёжные дебри Дальнего Востока, туда, где я, тогда ещё молодой журналист, собирал материалы для очерков о людях, чья жизнь неразрывно связана с дикой природой. Судьба на моём пути повстречала множество интересных людей, но одна встреча запомнилась мне особо — не потому даже, что человек этот сам совершил нечто удивительное, а потому, что стал свидетелем и участником истории, в которую до сих пор трудно поверить, услышав её впервые. Свела меня судьба с одним, очень интересным человеком, Александром, который всю свою жизнь проработал хирургом в одной из московских больниц. По виду это был крепкий, высокий мужчина, лет пятидесяти пяти, с седоватыми висками и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего замечать мельчайшие детали — профессиональная привычка, въевшаяся за десятилетия работы у операционного стола. Разговорились мы с ним случайно, в купе поезда, следовавшего через

Первая часть рассказа тут - https://dzen.ru/a/akS6efpsPF5_hohp Остапов проснулся от щемящего чувства тревоги, словно выхватившего его из приятной дремоты. Еще секунду назад ему снилось лето — звонкое, солнечное, с медовым запахом разнотравья, — а теперь сердце колотилось где-то у горла, гулко отсчитывая удары. Желтоватое пятно лампы тускло освещало Валдая, стоящего мордой к двери. Волк, наморщив нос и слегка обнажив клыки, чуть слышно рычал, отрывисто в промежутках переходя на скулеж. Шерсть на загривке стояла дыбом, хвост напряженно замер. — Чего там, Валдайка, ты что злишься? — спросил вмиг очнувшийся Остапов и, сняв со стены ружье, встал с полатей. Старые кости отозвались привычной ломотой, но сознание уже было ясным, острым, как в минуты опасности. Волк раскрыл пасть, и из его груди раздалось гневное клокотание, он напрягся, словно приготовился к прыжку — тому самому, смертельному, которым волки встречают врага. Егерь отстранил упрямого волка, чувствуя, как под ладонью перекатывают

Старый егерь Федот Прокофьевич Остапов был истинной душой и сердцем леса, в котором жил, о котором заботился со времен давно минувшей молодости. Тогда, в те далекие годы, у него и фамилия-то была другая — Потапов, но это было так давно, что и сам он уже начал забывать, когда в последний раз ее называли. Усы его были совсем черны, а на голове шапка таких же черных как смоль волос, зычный голос да косая сажень в плечах — вот каким тогда был Федя Потапов, вступивший в тайгу, словно в неизведанный мир, познать который — целой жизни не хватит. А ныне уж старец он — голову снега времени белизной замели, голос хриплый стал, а в глазах много лет как поселилось одиночество — оно, словно верная подруга, которая никогда не покинет. Сидит эта подруга рядом долгими зимними вечерами, смотрит, как язычки пламени в печи пляшут, да вздыхает вместе с хозяином. А что поделаешь, жизнь, она словно времена года: зима сменила осень, а за зимой весна спешит… Да что-то зимы нынче стали длинные, почти в целый г

Семья Медведевых жила ох как трудно. Родители часто болели. Отец, Степан, перебивался пенсией по инвалидности, маялся туберкулезом и, случалось, пил горькую от безысходности. Мать, Анна, управлялась по хозяйству, где корова да свинушки с курами помогали кое-как сводить концы с концами. Трое ребятишек, и Егор — за старшего, — пособляли во всём, хватаясь за любую работу. А места вокруг такие, что лучше и представить невозможно. В сторону Саян — живописные предгорья, полные живности, просто рай для охотников, грибников и ягодников. По низине — заливные луга, богатые плодородием, где при дождях сочная трава поднимается густой стеной. Местечко для села было выбрано и вправду славное, куда уж лучше. Четыре речки разрезали окрестности своими руслами, растекаясь отсюда на все четыре стороны. В Саянские предгорья на все двадцать пять километров тянулась узкоколейка, по которой без устали сновали паровозные составы с лесом и дрезины с лихими работниками пилы и топора. По ней же местные жители вы

Эту суровую, пробирающую до мурашек историю поведал мне однажды мой хороший знакомый, в прошлом потомственный охотник-промысловик, Степан Ильич. Более тридцати долгих лет он посвятил этой опасной профессии, требующей от человека стальных нервов и безграничного терпения. Много чего случалось в его богатой на события таёжной жизни за эти десятилетия, многое повидал он и пережил, но та памятная встреча с медведем врезалась в его память до самого конца. И только благодаря своей собаке, преданному Волчку, он чудом остался жив в той страшной схватке с разъярённым хищником. Очень редко, скупо, попадает таёжнику по-настоящему выдающаяся собака, настоящий самородок, но уж если попадает, то такую лайку охотник помнит потом всю свою жизнь, до последнего вздоха. А собака для таёжника значит неизмеримо много. Это и незаменимый помощник в тяжком промысле, и верный, бессловесный друг, который никогда не бросит и не предаст тебя в самой отчаянной ситуации. А уж в глухой тайге, где до ближайшего жилья

Как-то летом, в пору долгих зоревых вечеров и душных, напоенных цветочной пыльцой ночей, мы с моим закадычным другом Сёмой впервые за долгое время вырвались из городской суеты. Решили провести ближайшие выходные на природе, с удочками и палаткой. Приехали в небольшую, полузаброшенную деревеньку, что сиротливо ютилась в двухстах километрах от нашего пыльного города. Расположились мы на пологом берегу небольшого, идеально круглого лесного озера, вода в котором отливала густой чайной синевой. Быстро поставили палатку, натаскали сушняка для костра. Сама деревенька виднелась совсем рядом, рукой подать. Можно было легко различить небольшие, потемневшие от времени домики, которые стояли, словно игрушечные, в уютной низинке, меж двух пологих холмов, густо поросших вековыми елями да кряжистыми соснами. Время уже неумолимо близилось к вечеру, солнце цеплялось за макушки деревьев, когда вдруг из-за ближайших густых ракитовых кустов к нашему костру бесшумно вышел старый дед. Вид у него был такой,

Весна — поистине благодатное, славное время года, когда весь мир вокруг пробуждается от долгого, цепенящего зимнего морозного сна. Всё цветёт, распускается и благоухает пьянящими таёжными ароматами. Просыпаются, весело звеня, студёные таёжные ключи. Река взбухает от обильной талой воды, поднимая буграми на плёсах игольчатый, посеревший лёд, ломает его с хрустом, крошит в ледяную кашу, двигает тяжёлыми пластами, устраивая грозные заторы. И вот она уже не просто шумит, а глухо грохочет, с маху ударяя льдину о льдину. Плачут проснувшиеся берёзы, роняя с изломанных веток, трещин и глубоких надрезов прозрачные, как слеза, светлые капельки сока. Весело, заливисто поют вернувшиеся лесные птицы, искренне радуясь тёплому весеннему солнышку. Любил эту пору всей душой старый Михеич. А дедушку Михеича я знаю с самого детства, хотя, если по чести, да кто ж в нашей небольшой лесной деревеньке не знает этого кряжистого, убелённого сединами таёжника? Он по всей округе на много вёрст известен своей муд

Весна в том году подкралась совершенно незаметно, по-кошачьи мягко ступая по таежным урманам. В апреле разом спали лютые холода, сдались под натиском оживающего солнца, и повсюду зазвенели, забулькали овражистые ручьи. Прошло всего несколько дней, и могучий Юган, устав от зимнего оцепенения, взломал свой тяжёлый ледяной панцирь. Он с глухим рокотом понёс на своих мутных, вздувшихся плечах горы белоснежного, искрящегося на солнце сахарного льда. Зрелище это завораживало своей дикой, необузданной мощью. Для местных охотников ледоход был сигналом к началу весенней страды. Многие из них, побросав домашние хлопоты, тут же отправились вслед за идущим льдом на промысел, бить перелётную птицу. Один лишь я никуда не торопился и не испытывал привычного охотничьего зуда. Продуктов у меня было в достатке, а стрелять уток и гусей ради пустой забавы или азарта я считал откровенной подлостью. Свободное от работы время я с куда большим удовольствием проводил в компании старых, зачитанных до дыр книг и

Странная всё-таки штука — жизнь. Никогда не знаешь наперёд, да и предположить не можешь, каким боком повернётся к тебе судьба, куда выведет кривая дорожка. Тимофей Савельевич тяжело, всей грудью вздохнул и прилёг на свой старый, продавленный диван, помнивший его ещё молодым. За окном сгущались синие сумерки, в трубе завывал ветер, а память, не подвластная времени, снова уносила его на много десятилетий назад. Прошло столько лет, целая жизнь, а свой первый случай встречи с тем волком он не забыл до сих пор. Стоило только закрыть глаза, и перед внутренним взором вновь вставали тёмные своды пещеры и два горящих глаза, смотрящих прямо в душу. Сколько помнил себя, Тимоха, а по-деревенски просто Тимка, всегда мечтал стать охотником. И дед его, Степан Матвеевич, и отец, Савелий Петрович, — все были охотниками, кормильцами, таёжными людьми до мозга костей. Их дом был пропитан запахом пороха, выделанных шкур и кедровой смолы. Вот и Тимка спал и видел, как выслеживает чуткого зверя, как добывает