Рассказы, истории и многое другое

Наша экспедиция в тот год работала в безлюдной и неприветливой долине Немелена. Всё лето нас сопровождали скучные, однообразные пейзажи этой долины — мари, редколесье, сопки с плешинами серого мха, — и не было там ничего, что радовало бы взор или приносило хоть какое-нибудь удовлетворение уставшей от однообразия душе. В один из вечеров, когда и люди, и олени изрядно устали от дневного перехода, мы наконец подошли к небольшому озеру и на берегу его расположились биваком. Хорошо зная скупость и бедность природы этого края, мы были искренне довольны, найдя поблизости от лагеря скудный, но всё же корм для оленей, а для себя — воду и сушняк для костра. Ко всему этому прибавлялась ещё и живительная прохлада, идущая от озера, а она была нам крайне необходима, иначе мошкара и ночью не дала бы нам уснуть, терзая до самого рассвета. Отпустив оленей и поставив палатки, люди занялись своим делом. Кто-то купался в тёмной торфяной воде, кто-то сидел за починкой изодранной одежды, штопая заплату за з

История эта — про таёжного бродягу, медведя-шатуна, и человека, которому выпало с ним встретиться. А случай тот произошёл в начале восьмидесятых годов в глухом таёжном районе Тувы — краю сказочной красоты и огромных природных богатств. До сих пор стоят у меня перед глазами чёрные, как головни, двухкилограммовые хариусы, искрящиеся в кристально прозрачных истоках могучего Енисея. Помнятся пятнистые красавцы ленки, голубые горы, подпирающие небо, и до сих пор звучит в ушах немыслимый маралий рёв, эхом разносящийся по распадкам. А я тогда работал охотоведом республиканского заказника, и тайга была моим вторым домом. Тот год выдался неурожайным. Почти не было грибов, не налились ягоды, и совсем не уродился кедровый орех — главное богатство и корм для всего живого. И в тайгу пришёл голод, тихо, как зверь на мягких лапах, забираясь в самые отдалённые уголки. К концу ноября, когда прошли обычные сроки залегания медведей в берлоги, стали поступать тревожные сведения о медведях-шатунах. В декаб

Тайга, обычно щедрая и кормящая, в этом году затянула свою голодную петлю с какой-то зловещей неторопливостью. Небо скупилось на дожди. Солнце жгло безжалостно, превращая лесные поляны в выжженные проплешины, а земля, потрескавшаяся от засухи, напоминала панцирь древнего исполина и не смогла дать урожая. Ягодные кусты стояли голые, сиротливо топорща сухие ветки. Грибницы, казалось, вообще испарились вместе с влагой, унеся с собой надежду на сытую осень. Ну а кедры, обычно роняющие в мох свои драгоценные орехи, лишь тихо и обречённо шелестели сухой, мёртвой хвоёй. Для таёжных обитателей, для людей, чья жизнь была неразрывно связана с дарами леса, наступали чёрные дни. Голод, словно невидимый хищник, подкрадывался к каждому дому, к каждой охотничьей избушке, затаившейся в дебрях. Старый таёжник Артемий, чьи морщинистые, покрытые шрамами руки знали тайны леса лучше, чем кто-либо другой, в этот сезон запоздал. Семейные дела, да и возраст, взяли своё. Старость подбиралась неспешно, но неотв

Варвара шла этой дорогой уже лет шесть — столько, сколько сама помнила себя в этих местах. На велосипеде доезжала до Завражья, а дальше — пешком, по узкой лесной тропинке, уходившей сквозь чащу к Починкам и Горбову. За все эти годы ничего страшнее гадюки, свернувшейся на тёплом пне, она не встречала. А тут — рысёнок. Первые две недели она думала, что это кошка. Ну, мало ли, бродячая какая-нибудь, забрела в лес и орут по ночам, как полоумная. И Варвара даже не подходила к тому месту. Она была женщина практичная. Стройная, длинная, с пепельным хвостом волос, убранных в тугой пучок. На правой руке — материнское кольцо с бирюзой, которое никогда не снимала, даже ночью. А кардиган на ней был такой потёртый, что другие люди давно бы его выбросили. — Ну а чего его выбрасывать-то? — отвечала она, когда кто-то намекал. — Он ещё хороший. И запихивала в карманы то авторучку, то квитанции, то леденцы для бабы Гали из Починок — та любила мятные, да и к чаю всегда просила. А вот на третью неделю

Несмотря на свои пятьдесят семь лет, Фёдор Дементьевич, или просто Лапа, как его называли в родной деревне за мощные кисти рук и привычку всё обнимать приветствуя, выглядел намного моложе своих лет. Высокий, широкоплечий, с седой непокорной чёлкой, торчащей из-под ушанки, и глазами цвета старой меди, он стоял, упёршись в свежеструганные доски крыльца, и с удовольствием осматривал новый дом своего зятя. — Смотри-ка, какой молодец-то. Ишь, какие хоромы ты отгрохал, — невольно вырвалось у него, и в тот же миг дверь дома распахнулась, и из неё вывалилась похохотавшая, моложавая, во всём похожая на отца дочка Наталья. — А вы с моим зятем-то как два сапога пара, а ходушка ты моя, — подразнил он её, морщась от улыбки. — Пап, ну хватить уже смолить-то, слышишь? — попросила дочка, хватая его за рукав. — Давай заканчивай, пойдём в дом, а то совсем замёрзнешь. — Да мне уж пора, Натаха, — ответил Лапа, кивнув на багровый диск солнца, расплющенный между тяжёлых зимних облаков. — Мясо продать на

По рассказу Родольфа Кавчика. История первая. Медвежий хоровод. Зимний воздух, ещё не успевший по-настоящему укусить, лишь только ласково пощипывал мои щёки, когда я, уставший, но довольный, забирался в свою временную обитель. Мой первый венец сруба, ещё сырой и пахнущий свежей хвоёй, гордо возвышался над землёй — несколько рядов толстых брёвен, скреплённых в углах, срубленных в лесу и приволочённых сюда на собственных плечах. Но до настоящего зимовья было ещё далеко. Стены нужно было поднять выше, срубить двускатную крышу, уложить мох в щели, установить печку. Работы — непочатый край. Ну а пока посреди этого недостроенного царства дерева стояла моя верная палатка, словно маленький островок цивилизации в этой наступающей дикой природе. Книжок первый робкий уже начал припорошивать землю, обещая скорое наступление настоящей зимы. Я знал, что времени осталось мало, и каждый день промедления мог стоить мне всего: промокшей одежды, замёрзших пальцев, невозможности закончить стройку до лю

Историю эту, и сразу скажу — для меня лично довольно необычную, — лет пять назад рассказал мне один мой хороший знакомый, который со своим другом охотился однажды на реке Омолон, на Чукотке. Это был не тот бравый рассказ, какие обычно слышишь у костра про медведей и удачные выстрелы. Нет, это была история другого рода — той, что оставляет во рту привкус ледяной меди и заставляет ночью прислушиваться к шорохам за стеной. Выбрались они туда на недельку. По крайней мере, они так рассчитывали вначале. Ну, а там — как уж пойдёт. По договорённости с местной конторой их доставили вертолётом в верховья реки. Выгрузили посреди леса, в пригодном для высадки месте, со всем снаряжением и резиновой лодкой, на которой товарищи планировали спускаться вниз по Омолону до базового посёлка. По речному руслу это выходило несколько сотен километров — путешествие, о котором мечтает каждый настоящий охотник, но которое требует выдержки, умения читать воду и немного таёжного везения. Путешествие своё они на

Когда я только начинал свою трудовую деятельность, судьба свела меня с удивительным человеком — настоящим потомственным охотником, последним из могикан таёжного края. Таких людей в наше время почти не встретишь: они уходят вместе с лесом, с тишиной, с теми самыми тропами, что помнят их след. Иван Михеич — так звали этого старого таёжника — происходил из рода, где охота была не ремеслом, но кровным призванием. Отец его, дед и прадед, выбрав путь лесного стража, отдавались ему всей душой, словно служили не себе, но самой тайге. Этот седой, скуластый старик, чьи глаза сохраняли остроту взгляда хищной птицы, поведал мне многое из своей долгой жизни среди елей и кедров. Рассказывал он о разных случаях — забавных, удивительных, а порой и таких, от которых мороз пробегал по коже. Его голос, низкий и слегка хрипловатый от многолетнего вдыхания лесного холода, становился то теплым, как старый костёр, то вдруг пугающе тихим, когда речь заходила о том, что не поддавалось разуму. — Я же сиротой

I. Случайный попутчик Очень давно это было, с той поры прошло уже больше полувека. Те события уносят меня в таёжные дебри Дальнего Востока, туда, где я, тогда ещё молодой журналист, собирал материалы для очерков о людях, чья жизнь неразрывно связана с дикой природой. Судьба на моём пути повстречала множество интересных людей, но одна встреча запомнилась мне особо — не потому даже, что человек этот сам совершил нечто удивительное, а потому, что стал свидетелем и участником истории, в которую до сих пор трудно поверить, услышав её впервые. Свела меня судьба с одним, очень интересным человеком, Александром, который всю свою жизнь проработал хирургом в одной из московских больниц. По виду это был крепкий, высокий мужчина, лет пятидесяти пяти, с седоватыми висками и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего замечать мельчайшие детали — профессиональная привычка, въевшаяся за десятилетия работы у операционного стола. Разговорились мы с ним случайно, в купе поезда, следовавшего через