Вечерний Автор

– Это что? – мама взяла конверт двумя пальцами, как чужую квитанцию. – Открой. Она достала бланк, отодвинула от глаз подальше и зашевелила губами. – Анапа. Санаторий. Восемнадцать дней. – Бумага легла на клеёнку. – Инн, а Тимоша? Вот и вся радость. В прихожей у неё стояли детские резиновые сапожки, синие, с лягушкой на боку. Июнь, вторую неделю ни капли дождя. А сапожки стоят на своём месте, как хозяйские тапки. – Тимоша – это Лилина забота, – сказала я. – В бланке одна фамилия. Ковалёва Валентина Егоровна. Больше там никого нет. – Так у Лильки же работа. – У Лильки муж. И бабушка у неё была одна. Ты. Мама опять взялась за бумагу и уставилась в нижнюю строку. Там стояло: 74 000 ₽. – Инна! – Она села, не отпуская бланк. – Это ты сколько же копила? – С ноября. – Отнеси обратно. – Куда обратно? – Туда, где брала. – Мама вытерла ладони о халат, хотя они были сухие. – Мне и дома неплохо. Дома ей было так неплохо, что она вставала в шесть, потому что Лиля привозила Тимошу к семи. В восемь тр

Ника вбежала на кухню с моей портновской лентой в кулаке, шевеля губами. Лента была клеёнчатая, жёлтая, первые двадцать сантиметров давно стёрлись до белого. – Сто сорок два, – объявила она. – Бабуль, я твой шкаф в спальне померила. Он к нам не влезет. Мама сказала, влезет только кровать. Я стояла посреди кухни с противнем в руках. Пирог с капустой ещё шипел по краям. – Ника, сядь, – сказала Кристина. На меня она не посмотрела. Вадим поднялся, открыл холодильник, постоял перед ним и закрыл, так ничего и не взяв. На дверце под магнитом висел календарный лист: воздушные шары над рыжими скалами, штук тридцать, как рассыпанные бусины. Я вырезала его ещё в январе. – Куда не влезет? – спросила я. Митя, которому в августе исполнилось шесть, ковырял вилкой клеёнку и в разговор не лез. Ника смотрела на мать. Мать смотрела на Вадима. – Мам, мы хотели после чая, – сказал он. – Нормально поговорить. – Давай до чая. Я поставила противень на подставку и села. Кристина сложила руки на столе, как на

Я вынула противень и поставила его на подставку у окна. – Мам, держите дверь, мы с коробками! – крикнул Виталик с площадки. Дверь я придержала плечом. Мимо проплыл угол шкафа, потом велосипед с ободранным крылом, потом Жанна в расстёгнутом пуховике. – Нина Аркадьевна, кресло ваше мы пока на площадку вынесли, – сказала она. – Оно же совсем старое. Кресло стояло у лифта, боком, ножками к стене. – Пирог стынет, – сказала я. – Потом, мам, – ответил Виталик и понёс в комнату свёрнутый матрас. Пирог мы так и не съели. К полуночи большая комната стала Алисиной, мои вещи снесли в маленькую, ту, что окном во двор, и раскладушку поставили вплотную к швейной машинке. Квартиру я приватизировала в девяносто восьмом, одна, на себя. Теперь в ней ночевало четверо. – Ба, я твои катушки на подоконник сложила, – сказала Алиса, не поднимая глаз от телефона. – Сложила и сложила. Утром на кухне не оказалось сахарницы. На её месте стояла белая банка с иностранной надписью. – Я тут разобрала немножко, – сказа

– Костику эта комната мала будет, – сказала тётя Зоя и отодвинула тюль. Она стояла посреди комнаты в пальто и в уличных ботинках. Смотрела во двор так, будто уже прикидывала, куда встанет кровать. – Ботинки сними, – сказала я. Она не сняла. Постучала костяшкой по батарее, послушала звук. – Тёплая? – Тёплая. – Хоть что-то в этом доме тёплое. Костя топтался в прихожей с коробкой торта на вытянутых руках. – Инн, куда поставить? – спросил он. – На стол. Он прошёл на кухню боком и задел плечом косяк. Тридцать пять лет мужику, а руки до сих пор не знают, куда себя деть. Тётя Зоя села первой, пальто расстегнула, но снимать не стала. Сумку поставила на середину стола – туда, где девять лет стояла лампа Нины Тимофеевны. Лампу она подвинула к окну, как двигают лишнее. – Инн, ну что ты как чужая, – сказала она. – Чай поставь. Я поставила чайник. – Мы по делу, – начала тётя Зоя. – Костик с Алёной в сентябре расписываются. Жить им негде. – Снимают? – Снимают. Каждый месяц чужим людям отдают, а свое

Ключ в замке провернулся дважды. Я стояла у плиты в халате, с туркой в руке, и по звуку поняла, кто пришёл. Так уверенно, в два оборота, открывала мою дверь только золовка. – Инна, ты дома? – крикнула Рита из прихожей. – Я на минутку. На минутку она приходила каждую субботу. В девять утра, без звонка, со своим ключом. Рита прошла на кухню, не разуваясь, поставила на стол пакет с банками и первым делом открыла холодильник. – Опять пусто, – сказала она. – Одна живёшь, а продукты куда деваешь? – Ем, – ответила я. – Ты разуться не хочешь? – Я же на минутку. – Она захлопнула дверцу и оглядела кухню так, как оглядывают съёмную квартиру перед тем, как подписать договор. – Шторы сняла, что ли? – Постирала. – Вадик эти шторы сам выбирал. Вадим ничего не выбирал. Зелёные шторы я взяла на распродаже, а он весь вечер ворчал, что это цвет больничного коридора. Спорить с Ритой про шторы было всё равно что спорить с дождём. – Кофе будешь? – спросила я. – Некогда. Мама велела Вадькины бумаги на машину

Молния на спине дошла до лопаток и встала. – Виталь, застегни, – сказала я зеркалу. Он подошёл сзади, потянул собачку вверх и отступил. Посмотрел на моё отражение долго, будто прикидывал, сколько я стою. – Ну ты вырядилась, – сказал он. – Как к олигарху на свадьбу. Платье было цвета топлёного молока, шёлковое, ниже колена, с узким поясом. Я дважды ходила его мерить, прежде чем решилась, и в понедельник наконец принесла домой. Пакет с чеком так и стоял на комоде. – Это ты так хвалишь? – спросила я. – Это я так спрашиваю. Сколько? – Сорок три тысячи. С подработки, из общего ни копейки. Виталий присвистнул и сел на край кровати. – За платье? За такие деньги? Тась, мне зимнюю резину менять. – Меняй. Твою зарплату я не трогала. – Да при чём тут зарплата. – Он потёр шею. – Инга увидит – начнётся. Ты же её знаешь. Может, синее наденешь? Нормальное же платье. – Синее я носила на шестьдесят пять твоей мамы, на Ингины сорок пять и ещё раз двадцать после. Я три месяца по вечерам сводила чужим ИП

В прихожей стояла соседка с пятого этажа. В моём пальто. Верблюжье, длинное, с широким поясом. Римма Павловна поворачивалась к зеркалу боком и втягивала живот, а свекровь стояла у неё за спиной и завязывала пояс, как портниха на примерке. – Ну вот, другое дело, – приговаривала Нонна Аркадьевна. – А то висит и висит. А то висит и висит, только моль кормит. Я стояла в дверях с чемоданом. Ключ ещё торчал в замке. – Кира? – свекровь выпустила концы пояса. – Ты же в четверг должна... – Встречу отменили, – сказала я. – Взяла утреннюю «Ласточку». На пуфе лежала стопка. Мой серый свитер, коробка с замшевыми ботильонами, сверху бархатный клатч, с которым я ходила на свадьбу к подруге. Рядом стоял раскрытый пакет, уже наполовину набитый. – Кирочка, здравствуй, – Римма Павловна улыбнулась так, как улыбаются в поликлинике тем, кто пришёл без записи. – А мне Нонна Аркадьевна сказала, ты его не носишь. – Снимите, пожалуйста. – Так я уже перевела, – она подняла телефон. – Нонне Аркадьевне, по номеру

– Лид, свет в этом месяце ты закроешь? – крикнул Вадим из ванной. – Премию опять зажали. Я не ответила. Я стояла в прихожей и в третий раз нажимала «Оплатить», а банк в третий раз писал: «Операция приостановлена». – Хозяйка, три пятьсот, – сантехник уже застегнул сумку с ключами. – Мне к девяти на Садовую. Новый смеситель на кухне больше не капал. Кухню мы в прошлом году поставили в кредит – в квартире, которая досталась мне от бабушки, – и смеситель был последним, до чего дошли руки. Горячая линия банка играла мне вальс и обещала ответить через одиннадцать минут. – Вадим, у меня карту заблокировали! Переведи человеку. – Я весь в мыле! Возьми мой, на тумбочке. Код – наша свадьба. Ноль семь, ноль восемь. Седьмое августа. Выходит, он эту дату и в банк вписал. Я перевела три пятьсот по номеру телефона. Сантехник глянул на свой экран, кивнул и ушёл. Приложение вернуло меня на главную, в историю операций, и я не сразу поняла, на что смотрю. Вчера: «Заработная плата. +97 400». Под ней, тоже

Вадим сел на сумку и дёрнул молнию. – Лид, переведи сегодня, а? – сказал он, не поднимая головы. – Я вечером уже в поезде, а платёж по машине в понедельник. Я стояла в дверях спальни с телефоном в руке. На экране висела сумма: 184 316 рублей. Мои декретные пришли вчера, и я полночи лежала и прикидывала, что на них куплю. – Все? – спросила я. – А смысл по кусочку? Закинем досрочно – платёж упадёт на восемь тысяч. Сама потом спасибо скажешь. Тёма сидел на полу между нами и возил пожарную машину по сумке, по папиной ноге, по моим тапкам. – Пап, а в Перми медведи есть? – Есть, – сказал Вадим. – Привезу тебе медведя. – Мне через месяц коляску брать, – сказала я. – И кроватку. – Возьмёшь с рук. Тёмкина на балконе стоит, протрёшь – и поехали. – У неё колесо на соплях. Ты сам его проволокой прикручивал. Вадим встал, отряхнул колени и наконец на меня посмотрел. – Лида. Премию опять срезали. Весь участок без премии сидит, понимаешь? Я тебе двадцать пять тысяч на месяц оставлю, крутись пока как-н

Золовка поставила передо мной пачку кефира и постучала по крышке ногтем. – Допивай, а то пропадёт. Я повернула пачку боком к окну. Синий штамп, чуть смазанный: годен до 22.03. На календаре над холодильником было двадцать пятое. – Алла, он уже три дня как пропал. – Три дня – это не срок. – Она отрезала себе колбасы от свежей палки, ещё в целлофане, с магазинной биркой. – Мы в детстве простоквашу нарочно на подоконник ставили. И ничего, выросли. Колбасы она мне не предложила. Для меня на краю стола лежало своё: полбатона в пакете с жёлтой наклейкой «уценка» и глазированный сырок в раздутой фольге. – И сырок бери, – сказала Алла. – Или ты у нас разборчивая стала? Тогда на свои покупай. – На какие свои? – Это уже не моя забота. – Она жевала и смотрела на меня поверх очков. – Я, Тоня, никого сюда не звала. Сами с Генкой приползли. Кусок хлеба тебе дала – и спасибо не дождёшься. Я встала, взяла кефир и пошла в сени за курткой. – Ты куда? – спросила Алла мне в спину. Во дворе было сыро, от за