Вечерний Автор

Отец постучал вилкой по рюмке. Я как раз вынесла на веранду миску с горячей картошкой и остановилась в дверях. – Пока все в сборе, скажу главное, – сказал он. – Дачу я дарю Денису. В понедельник документы в МФЦ сдали, на следующей неделе он тут хозяин. Денис, мой племянник, кивнул так, будто ему зачитали прогноз погоды. Брат Олег, его отец, потянулся за огурцом. – В понедельник сдали? – спросила я. – А сегодня воскресенье. Ты за неделю не нашёл минуты мне позвонить, папа? – А что звонить, Тома? Дача моя. Кому хочу, тому дарю. Я поставила миску между шашлыком и банкой с моими малосольными. Банку Олег уже опустошил наполовину. – Твоя, – сказала я. – А я двенадцатый сезон сюда каждые выходные езжу. Это тоже было твоё? – Никто тебя не гнал, – сказал отец. – Сама ездила. – Тёть Том, да вас и сейчас никто не гонит, – сказал Денис. – Приезжайте летом, как раньше. – Как раньше – это с тяпкой? – спросила я. – Зачем с тяпкой. Огород уберём, газон посеем, беседку поставим. А теплицу снесём, там

Мама отодвинула хлебницу, которую я только что поставила перед Глебом. – Руки, Глеб, – сказала она. – Сначала руки, потом хлеб. Глеб посмотрел на свои ладони. У ногтей въелась серая монтажная пена. Он ставит окна, и отмыть её до конца нельзя ничем. – Мыл, Тамара Аркадьевна. Это пена, она не заразная. – И в куртке опять, – сказала мама уже мне, вполголоса, будто муж сидел не напротив, а в соседнем подъезде. – Лида, от него гаражом пахнет. – Это запах трёшки, мам, – сказала я и подвинула хлебницу обратно к Глебу. – Он её третий год зарабатывает. Принюхайся, там уже балкон чувствуется. Тимка прыснул в тарелку. Глеб отломил горбушку и подмигнул сыну. Мама поджала губы и разгладила салфетку на коленях, уголок к уголку. Так она разглаживает всё, что попадает под руку, когда с ней не согласны, а спорить ей кажется ниже своего достоинства. – Я ничего не говорю, – сказала она. – Просто в приличных домах к столу переодеваются. – В нашем доме к столу садятся голодными, – сказала я. – Тим, передай

Таблички с именами свёкра и свекрови стояли на крайнем столике у двери на кухню. Я увидела их, когда фотограф развернул нас со Стёпой лицом к залу. Между табличками стояла корзинка с хлебом, а за спинками стульев уже гудела колонка диджея. – Мам, это что? – спросила я. Мама поправляла брошь на бордовом жакете. Гостей она встречала у входа с таким лицом, будто в ресторане отмечали её юбилей, а не мою свадьбу. – Рассадка, Уля, – сказала мать. – Сватам там удобнее. Выйти, если что, и никто не дёргает. – Тогда и меня туда пересади, – сказала я. – Мне тоже удобнее у выхода. У меня с утра во рту была только шпилька от причёски. Мама не улыбнулась. – Не начинай, – сказала она. – Ты сегодня невеста, а не адвокат. Я за всё это заплатила и имею право посадить людей так, чтобы никто не мучился. Ковалёвы среди наших будут сидеть как на экзамене. Стёпа взял меня под локоть. Мой муж, уже третий час как муж, всё крутил на пальце новое кольцо, будто проверял, не свалится ли. – Уль, давай не из-за стол

– Лид, отпуск отменяется, – сказал муж и сел на табуретку прямо в куртке. Я как раз снимала со шкафа пляжную сумку. Синюю, с ракушками, купленную в мае под эту самую поездку. – Это ты серьёзно или репетируешь, как будешь начальнику отказывать? – спросила я. – Пашков, мастер наш, ногу сломал. С мостков, на рыбалке. А у нас пятнадцатого сентября пуск котельной, опрессовка. Кроме меня некому. – А Кабардинка? – Билеты сдам. Хозяйке гостевого дома сам позвоню, она предоплату вернёт. Лид, ну не смотри ты так. Я смотрела не на Гену, а на кухонные обои. Жёлтые, в мелкий чайничек, с пятном над плитой, которое не брал ни один порошок. – Тогда я сделаю кухню, – сказала я. – Одна? – А что, я обои клеить разучилась? Мой-то отпуск никто не отменял. Не на диване же три недели лежать. Гена посмотрел на чайнички, потом на меня. Он явно ждал слёз, а получил смету. – И плитку сама положишь? – Плитку положит Рустам с третьего этажа, он соседке ванную делал. А плиткорез твой на Садовой, на балконе. Дойду д

Ключ провернулся в замке без двадцати час. Я как раз колола Мите палец. Муж прошёл в детскую прямо в куртке и встал в дверях. Митя не проснулся: за полгода он привык, что ночью мама берёт его за руку. – Шесть и одна, – сказала я шёпотом и показала Вадиму глюкометр. – К трём может упасть. Датчики опять не пришли. – Выйди на кухню, Лид. Разговор есть. На кухне он не сел. Поставил на табуретку спортивную сумку, с которой когда-то ходил в бассейн, и расстегнул молнию. Сумка была пустая. – Я ухожу, – сказал Вадим. – К Карине. Ты её не знаешь, и знать тебе не надо. – Сейчас? – спросила я. – В час ночи? – Сейчас. Утром ты опять начнёшь про хлебные единицы, и я опять останусь. – Я начну про хлебные единицы, потому что твой сын на них живёт. – Вот. Вот об этом я и говорю. – Он открыл шкаф в прихожей и стал снимать с вешалок рубашки, не складывая. – У нас не дом, а процедурная. Прихожу – ты с глюкометром. Ухожу – ты с глюкометром. Ты меня хоть раз за полгода спросила, как я? – Как ты, Вадим? – Х

Ключи от машины пролежали у меня на ладони секунды три. Стас взял их так, как берут сдачу у кассы, не глядя. – Пешком походишь, беременным полезно, – сказал муж и сунул брелок в карман куртки. – Мне к одиннадцати в консультацию. Это с пересадкой, – сказала я. – Вот и прогуляешься. Врачи сами говорят: больше двигаться. – Он обувался, держась за вешалку. – На обратном пути в гараж зайди. Картошки из погреба набери. – Сколько набирать? – Два ведра нам. И ведро Ларисе, она вечером заедет. Не сестре же в погреб лезть. – А мне, значит, можно, – сказала я. – Тебе полезно, – повторил Стас и подмигнул, как будто мы договорились о чём-то смешном. Ключ от гаража он снял со своей связки и бросил на тумбочку. Дверь хлопнула. Через минуту под окном завелась моя серая «Киа» и выехала со двора. Я открыла шкатулку с нитками на комоде. Второй ключ от машины лежал на месте, под катушкой синих ниток. Я посмотрела на него и закрыла крышку. В консультации меня взвесили, измерили давление и спросили, почему

– Курам отнесу, им всё равно, что есть, – сказала свекровь и сняла с плиты мою кастрюлю. Я резала хлеб к обеду. Нож так и застрял в батоне. – Раиса Фёдоровна, это щи на три дня. На троих, – сказала я. – Пересолила ты их на три дня вперёд. – Она уже несла кастрюлю к двери. – Глебу я свои сварю, он к моим с детства привык. Я вышла за ней во двор. Свекровь опрокинула кастрюлю в корыто у сарая, и куры сбежались со всего огорода. Ели жадно, толкаясь, до последней капустной ленточки. – Скажите им хоть, что на говяжьей косточке, – сказала я. – Пусть ценят. – Не умничай. – Свекровь постучала пустой кастрюлей о край корыта. – В моём доме у плиты стою я. Я тебе это ещё в мае говорила. – А я вам в мае ответила, что мужа кормлю сама. Куры доели и разошлись. За четыре месяца в этом доме это были первые едоки, которые съели мою стряпню без единого замечания. Я забрала у неё кастрюлю, сполоснула под уличным краном и пошла в дом. Достала из коробки под кроватью электроплитку, купленную для нового дом

На месте стиральной машины из стены торчал кран, закрученный до упора. Под ним на плитке лежала сложенная вчетверо тряпка. Я поставил пакет с продуктами на пол и зачем-то заглянул за дверь ванной. Как будто машина могла туда отойти. Замок цел, окна закрыты. Сонин ноутбук на диване, телевизор на стене. Кому понадобилась стиралка, если ноутбук лежит на виду? – Вер, ты где? – спросил я, когда жена взяла трубку. – У бассейна, Соню жду. Что у тебя с голосом? – У нас вынесли стиралку. Шланги скрутили, воду перекрыли, тряпочку подстелили. Культурные люди. – Как вынесли? Дверь вскрыли? – Дверь целая. Сейчас звоню в полицию, потом тебе перезвоню. Я набрал сто двенадцать и не успел нажать вызов. Экран сменился, на нём загорелось: «Мама». – Тимоша, ты уже дома? Только никуда не звони, – сказала мать. Голос у неё был ровный, будто она диктовала рецепт пирога. – Машинку я Стасику отдала. – Что значит отдала? – спросил я. – То и значит. У них Мишенька, три месяца, Алинка всё руками полощет, на ней

Телефон загорелся на тумбочке в начале второго ночи. Я всё равно не спала. Третий раз пересчитывала в уме: аванс из автосервиса, деньги за уборку офисов, сорок одна тысяча банку двадцатого числа. Сходилось впритык. Писала Жанна, моя троюродная сестра: «Лидуль, ты завтра с утра дома? Адрес тот же?» Мы не переписывались с весны. В родственном чате последней висела её открытка к Восьмому марта: котёнок в бантике держит тюльпан. Я зажала кнопку микрофона. – Жанна, ты на часы смотрела? Что случилось? – сказала я в телефон и отправила голосовое. Ответ пришёл через минуту: «Всё хорошо, спи. Утром увидишь». Мне это «увидишь» не понравилось сразу. Я написала: «Я в девять ухожу на работу. Говори сейчас, что такое». Сообщение так и осталось непрочитанным. Я положила телефон экраном вниз и опять начала считать. Дошла до двадцатого и сбилась. Разбудил меня звонок. Не будильник, а входящий от Жанны, и следом, без всякой паузы, стук в дверь. Стучали кулаком, по-хозяйски. На часах было десять минут во

Ключ вошёл в скважину наполовину и встал. Я подёргала его, вытащила и только тогда увидела: замок другой. Старый, с облезлой латунью, лежал на коврике рядом с двумя моими сумками. За дверью звякнула цепочка. В щели показалась Жанна, папина жена, с моим полотенцем на мокрой голове. – Не ковыряй, – сказала мачеха. – Сломаешь – заплатишь. – Сумки, я смотрю, уже собраны, – сказала я. – Спасибо, что не с балкона. – Ульяна, давай без цирка. Квартира теперь моя. Олег мне её подарил. – Когда? – спросила я. – Какая тебе разница. Выписка вчера пришла. Она просунула в щель лист. Я успела прочитать «вид права: собственность» и её фамилию, потом лист уехал обратно. – Папа с девятого марта в больнице, – сказала я. – Оформляли раньше, – сказала Жанна. – Мы давно решили. Ты бы знала, если б с отцом разговаривала, а не дверью хлопала. – Я с ним разговаривала. Он тебе просто не пересказывал. – Забирай сумки, здесь ты больше не живёшь. Тебе восемнадцать, взрослая, езжай к подружкам. – Восемнадцать мне ис