Роман Дорохин

В 1970 году молодому офицеру госбезопасности Владимиру Гуменюку выпало сделать то, о чём он не рассказал ни жене, ни детям за все прошедшие десятилетия. Согласно рассекреченным материалам и его собственным словам в редких интервью 2010-х годов, именно он исполнял ключевую часть операции «Архив» — советской спецоперации по уничтожению останков нацистской верхушки. Решение было принято на уровне руководства КГБ при председателе Юрии Андропове: тайно извлечь останки Гитлера, Евы Браун и нескольких высокопоставленных нацистов из секретного захоронения в Магдебурге на территории ГДР и ликвидировать их так, чтобы не осталось ни следа. Причина сугубо практическая — в КГБ опасались, что рано или поздно место станет известно неонацистам и превратится в точку паломничества. Проще было сделать так, чтобы искать было нечего. Гуменюк выполнял самую тяжёлую часть работы. Эксгумация. Сожжение в защитном снаряжении. Финальный шаг — горсть пепла над безымянной немецкой рекой апрельской ночью. Сделано.

Материал носит историко-аналитический характер и посвящён событиям 1992–1997 годов. Не является финансовым советом или рекомендацией. Я хорошо помню, как в нашем доме начали говорить про МММ. Не громко, не официально — за ужином, между делом. Кто-то из знакомых уже вложился и вроде бы остался в плюсе. Взрослые переглядывались — и в этих взглядах было что-то, чего я тогда не понимал. Не жадность. Скорее усталость. Усталость от того, что сбережения тают быстрее, чем успеваешь их потратить, что непонятно, во что верить, и что вот — появился хоть какой-то способ не потерять всё окончательно. Именно на эту усталость и давила МММ. Не на жадность — на безысходность. По образованию Сергей Мавроди был прикладным математиком — окончил МВТУ имени Баумана. В конце восьмидесятых они с братом Вячеславом и его супругой Ольгой Мельниковой открыли небольшой кооператив, название которому дали по первым буквам своих фамилий. Поначалу дело было совершенно обычным: компания занималась поставками зарубежн

Я не большой любитель мистики. Но с Михаилом Горшенёвым — которого все знали просто как Горшка — у меня не получается быть скептиком до конца. Слишком плотно жизнь, тексты и биография переплелись в один клубок. Он умер в 2013 году — в 36 лет, в той же комнате, где родился. Официальная причина: токсическая кардиомиопатия, вызванная многолетними последствиями алкогольной зависимости. Всё задокументировано. Но у тех, кто слушал «Короля и Шута» с девяностых, этот ответ почему-то не закрывает вопрос. До финальной смерти Горшок пережил восемь клинических смертей. Реанимации, капельницы, остановки сердца. Медики, которые его выхаживали, оставили несколько задокументированных свидетельств — ситуация была критической не раз. Люди, которые были рядом в те годы, говорили: после каждого возвращения он не выглядел ни испуганным, ни особенно обрадованным. Скорее — как человек, который примерно понимает, чем это закончится, и продолжает жить в том ритме, который выбрал. Его зависимость — это трагеди

Март 1980-го. Канадские Скалистые горы. Двое парней — без палатки, без еды, без воды — намертво застряли посреди ледяной стены в 170 метрах над землёй. Ночь уже накрывала горы, и температура обрывалась вниз. Одному из них — 21-летнему Питеру Панагору — предстояло пережить клиническую смерть прямо там, на льду. И вернуться. Детство Питера прошло в Бостоне — большом, шумном, привычном. Пятеро детей, отец-архитектор, мать-медсестра, родственники по выходным. Но когда ему исполнилось 14, его старшая сестра Андреа однажды просто ушла. Никаких объяснений — только листок бумаги на кухонном столе. Отец искал её несколько месяцев. Всё, что раньше было живым в этом доме, постепенно затухло. Куда делась Андреа — так и осталось тайной. Питер с тех пор мечтал об одном: оказаться как можно дальше. Когда появилась возможность уехать по студенческому обмену в Монтану — за три тысячи километров от дома — он не раздумывал. Там он и открыл для себя горы. Весной кто-то из клуба по активному отдыху предлож

Первое, о чём спросил хирург — понимает ли она, где находится. Лорна назвала больницу. Объяснила, что её оперировали. Врач замолчал. Потом произнёс медленно, будто сам не вполне верил своим словам: сердце не билось десять минут. Вернуть её удалось — но как именно, никто объяснить не мог. Повреждений мозга ждали как неизбежности. Лорна Бирн выслушала это молча. Рассказывать о том, что она видела за эти десять минут, при человеке с таким выражением лица — она не решилась. Дублин, 1953 год. Бедная окраина, многодетная семья. Еды иногда не хватало настолько, что за день приходилось обходиться куском хлеба с тонким слоем варенья. Родители отдавали детям последнее. Когда девочку отправили погостить к тёте в деревню, на первый же завтрак ей подали яйцо, колбаску, тост и помидор. Лорна смотрела на тарелку и не понимала: неужели всё это — для одного человека? Этот момент она будет помнить спустя семьдесят лет. Говорить она начала поздно — около трёх лет. Врачи поставили под сомнение её умственн

28 лет. Именно столько проработал в отделении неотложной помощи американский врач Род Челберг. За это время он осмотрел более 65 тысяч пациентов. Но в отличие от большинства своих коллег, он делал кое-что, чему не учат ни в одном медицинском университете: он слышал голос, видел свечение вокруг умирающих — и использовал это, чтобы спасать жизни. Его история началась задолго до белых халатов. Род Челберг был обычным школьником, когда заболел. Тяжёлая инфекция почек, больница, лечение пенициллином — и внезапно: острая аллергическая реакция. Дыхание остановилось. Он отделился от тела. — Я видел себя в кровати снизу, с высоты — и меня охватил ужас. Это не было сном. Это было реальнее любой реальности, которую я знал, — вспоминает Челберг. Его затянуло в кромешную тьму. Страх нарастал — а потом вдруг исчез. Впереди появилась крошечная белая точка. Он поплыл к ней. Точка оказалась огромной светящейся сферой — с золотыми вкраплениями по краям и бесконечным белым светом внутри. В этом свете н

1 апреля 2008 года. Авиабаза Лэнгли, Вирджиния. Девятнадцатилетний инструктор по выживанию Чейз Демайо не вышел на службу. Начальник открыл дверь в общежитие своим ключом — и нашёл его без сознания на полу. Скорая. Госпиталь. Анализы, рентген. Молодой, здоровый, никаких веществ. Ничего не найдено. Медсестра поставила стандартную капельницу — на случай обезвоживания. В этот момент что-то пошло не так. Чейз почувствовал, как по руке начинает подниматься что-то — он описывает это как «серебряную пулю, в несколько раз больше вены». Боль пошла вверх по руке. К плечу. К груди. Слева раздался голос — спокойный, тихий. «Всё будет хорошо». Чейз обернулся. Никого рядом не было. Монитор показал прямую линию. Позже врачи поставят диагноз: воздушная эмболия. Пузырёк воздуха попал в кровоток из системы и добрался до сердца. По словам медиков — случай редкий и крайне опасный. Но сначала было другое. — Я начал подниматься, — рассказывает Чейз. — Это было самое прекрасное ощущение за всю мою жизнь. Лю

Лето 1955 года. Озеро Мичиган. Энди Петро — восемнадцать лет, стипендия в инженерный вуз, жизнь впереди. До школьного выпускного — два дня. Одноклассники устроили пикник на берегу. Кто-то с лодки помахал Энди рукой — плыви сюда. Вода была ледяной. Примерно на середине пути у него свело живот. Судорога. Ещё одна. Ноги перестали работать. Энди уходил под воду, выныривал, снова уходил. Кричать не мог — рот заливало. Он махал руками. Друзья махали в ответ. Они думали, что он шутит. Силы кончились. Энди начал опускаться вниз. Дно оказалось илистым. Ноги увязли. Водоросли. Холод такой, что, по его словам, в ушах звенело — как от удара ледорубом. Всё тело кричало. Он попытался оттолкнуться руками — судорога держала намертво. И тогда он признался себе: я умираю. В ту же секунду в голове появился голос. Не громкий. Спокойный. — Остановись. Отдохни. Энди начал спорить — мысленно, захлёбываясь: мне нужен воздух, мне нужно всплыть, ещё один глоток... — Тебе нужно просто отпустить. Расслабься. —

Роб Джентиле не искал духовных откровений. Он работал в сталелитейной промышленности Западной Пенсильвании, ходил в церковь по воскресеньям, платил налоги и растил особенную дочь. Жизнь была конкретной, тяжёлой и понятной. В январе 2016 года его сердце остановилось на двадцать минут. Потом — ещё раз, позже, при обстоятельствах ещё более драматических. За эти два эпизода он увидел то, о чём потом писал три года — и о чём рассказывает до сих пор. Не потому что хочет, чтобы ему верили. Потому что, по его словам, иначе не может. Костные наросты на шее у Роба появились ещё в молодости — от спортивных травм. Годами он с ними жил, не обращая особого внимания. В начале 2016 года в Питтсбург приехал корейский хирург с новой техникой удаления — малотравматичной, с коротким восстановлением. Роб записался. Операция прошла штатно. Через день он был дома. Через четыре дня оторвался тромб. Ночью жена Мелани проснулась от крика. Решила: это Мария — их дочь с тяжёлой формой синдрома Ретта, которая не х

Я давно интересуюсь идеями Жака Фреско — футуриста, который прожил 101 год и большую часть жизни занимался одним вопросом: почему люди такие, какие они есть, и можно ли это изменить. Большинство знает его как основателя Проекта Венера. Но если копнуть глубже — в лекции, книги, редкие интервью — обнаруживаешь, что воспитание детей занимало его не меньше, чем города будущего. Есть три конкретных метода, которые он описывал в деталях. Именно они зацепили меня больше всего. Ребёнок делает что-то не так. Что делает взрослый? Обычно говорит: «Нет, это неправильно». Фреско считал эту фразу одной из самых разрушительных в педагогике. Не потому что она обидная — а потому что она пустая. «Когда учитель говорит ребёнку "это неправильно" — это не даёт никакой информации для развития. Ребёнок не понимает, почему и что делать дальше.» Фраза «ты ошибся» не объясняет механизма — ребёнок чувствует провал, но не понимает, что делать дальше. Вместо оценки результата Фреско предлагал разобрать процесс: по