Всё о животных!

Тетрадь лежала на полу посреди комнаты, раскрытая, чуть помятая с угла. Рядом сидел Фунтик и смотрел на неё с таким видом, будто сам не понимал, как она там оказалась. Нина Георгиевна вышла из кухни, увидела это и остановилась. — Фунтик, ты где это взял? Кот повернул к ней круглую рыжую голову и моргнул. Потом встал, потянулся и неспешно ушёл под диван — туда, где он обычно прятал фантики от конфет и пробки от бутылок. Нина Георгиевна подняла тетрадь. Обычная школьная, в клеточку, с потрёпанной картонной обложкой. Такие давно не выпускают — плотные, с грубой бумагой, желтоватой по краям. Она перевернула тетрадь и посмотрела на первую страницу. Там было написано крупными буквами, старательно, как пишут дети: «Соколов Павел Иванович, 6 класс «В»». Она долго стояла с тетрадью в руках и ничего не говорила. Потом тихо опустилась на диван. Павлик. Брат. Откуда она взялась, эта тетрадь, — Нина Георгиевна не могла понять. Она перебралась в эту квартиру после смерти матери, разбирала вещи долго

Марина отпускала Буку без поводка только в лесу. В посёлке — ни за что, потому что Бука при виде чужих собак немедленно забывала все команды и неслась знакомиться, не разбирая дороги. Зато в лесу она ходила рядом, оглядывалась, ждала, когда хозяйка отстанет, и возвращалась. Почти как дрессированная. Почти. Они ходили сюда каждое воскресенье — привычка, которая сложилась ещё когда Бука была щенком и надо было выматывать её перед вечером, чтобы ночью не скулила. Щенок вырос в крупную белую собаку непонятной породы, смесь лайки с чем-то основательным, широкогрудым — Марина так и не выяснила с чем, а ветеринар однажды сказал «метис» и пожал плечами. Привычка осталась. В то воскресенье было начало ноября. Холодно, но снег ещё не лёг, и лес стоял голый, светлый, просвеченный насквозь. Марина шла по знакомой тропинке, Бука носилась где-то впереди и периодически появлялась из-за деревьев — убедиться, что хозяйка не потерялась. Потом перестала появляться. Марина шла ещё минут пять, не беспокояс

Муся принесла игрушку утром, когда Серёжа ещё досыпал. Надежда услышала возню в коридоре, вышла — и обнаружила кошку, которая тащила что-то в зубах с видом крайней деловитости. Что-то оказалось небольшой мягкой уткой — жёлтой, с оранжевым клювом, явно детской, явно чужой. — Муся, — сказала Надежда, — это ещё что такое? Муся положила утку у порога детской, посмотрела на хозяйку и мяукнула коротко, будто доложила: принесла, как просили. Потом развернулась и ушла на кухню завтракать. Надежда взяла утку в руки. Игрушка была явно не новая — немного потрёпанная, но чистая, с пришитым глазком-пуговкой, которая едва держалась. На лапке была вышита буква «К» красными нитками. Их Серёжиных игрушек такой точно не было — у него был медведь, две машины, мячик и кубики. Уток не водилось. Она позвала мужа. Олег вышел из спальни, щурясь со сна, посмотрел на утку, потом на Надежду. — Откуда это? — Муся принесла. — В смысле — принесла? — В прямом. Тащила в зубах по коридору. Олег взял утку, повертел в р

Пёс вернулся домой в половине двенадцатого ночи — один, без хозяина, и это уже было странно. Николай Петрович открыл дверь на скрип калитки и увидел Буяна на крыльце. Тот стоял и смотрел на него с таким напряжённым, почти человеческим выражением, что Николай Петрович невольно оглянулся — нет ли кого за спиной. — Ты чего один? — спросил он. Буян развернулся и пошёл обратно к калитке. Остановился. Оглянулся. — Нет, — сказал Николай Петрович. — Поздно уже. Иди сюда. Буян не пошёл. Сел у калитки и смотрел на хозяина. Они гуляли вместе каждый вечер — Николай Петрович выпускал его в начале десятого и через час свистел с крыльца. Пёс всегда возвращался сам, раньше свистка. А тут ушёл и вернулся пустой, без хозяина, что ли. Точнее, Николай Петрович и был хозяин, но Буян вёл себя так, словно оставил там что-то важное и теперь ждёт, пока за ним придут. — Буян, домой. Пёс тихо заскулил. Николай Петрович поморщился, накинул куртку и вышел во двор. — Ну что, куда идти? Показывай. Буян рванул вперёд

Пёс начал копать под крыльцом в субботу, с утра, когда Галина Павловна ещё пила чай на кухне и не подозревала ничего плохого. Звук был подозрительный — не лай, не возня, а именно копание, методичное и упорное. Она выглянула в окно, увидела, что из-под крыльца летит земля, и вышла на улицу в тапочках, с кружкой в руке. — Орех! Ты что там делаешь? Из-под крыльца высунулась морда — чёрная, в земле до самых бровей, с совершенно невинным выражением. Орех был дворняга лет четырёх, крупный, лохматый, с одним ухом стоячим и одним висячим, что придавало ему вид хронически удивлённый. Жил он у Галины Павловны третий год, с тех пор как она подобрала его у магазина, куда он пришёл сам и стоял у входа с таким видом, как будто давно ждал кого-то конкретного. — Немедленно вылезай, — сказала она. Орех вылез, отряхнулся, осыпав её землёй, и снова полез обратно. — Орех! Бесполезно. Галина Павловна поставила кружку на перила, присела и заглянула под крыльцо. Там было темно, пахло сырой землёй и прошлогод

Надежда Тихоновна обнаружила пропажу кота в воскресенье утром, когда поставила на плиту чайник и привычно позвала: — Барсик, завтракать! Никто не пришёл. Это было странно — рыжий Барсик обычно появлялся на кухне раньше неё самой и сидел у миски с таким видом, будто уже заждался и терпение его на исходе. Надежда Тихоновна прошла по квартире, заглянула под диван, в шкаф, в ванную — кота нигде не было. Входная дверь была закрыта, форточки тоже. Она уже начала по-настоящему беспокоиться, когда вспомнила, что вчера вечером спускалась в подвал за картошкой и Барсик крутился у ног. Она тогда ещё прикрикнула на него — не лезь, мол, закрою там тебя, — но разве этот негодник когда слушался. В подвал она побежала в чём была — в халате и тапочках. Железная дверь подвала была чуть приоткрыта. Надежда Тихоновна потянула её на себя и позвала в темноту: — Барсик! Из глубины послышалось тихое, какое-то виноватое мяуканье. — Ну вот, — с облегчением выдохнула она. — Сидишь там, горе моё рыжее. Кот вышел

Ковёр лежал в гостиной столько лет, что Михаил Петрович уже не помнил, когда именно его купили. Тёмно-бордовый, с выцветшим восточным узором, он занимал почти всю комнату и был такой привычной частью дома, как батарея под окном или трещина на потолке в форме молнии, которую Михаил Петрович собирался заделать уже лет десять. Идея убрать ковёр пришла в субботу утром, без всякой особой причины. Просто он пил чай, смотрел на этот бордовый прямоугольник и подумал: всё, хватит. Тёща подарила его ещё до развода, тёщи давно нет в живых, жена ушла восемь лет назад, а ковёр всё лежит, как памятник эпохе, которую хотелось бы уже забыть. Михаил Петрович поставил кружку и пошёл за ковёр браться. Орех лежал на ковре, как обычно. Орех — это пёс, спаниель, рыжий, лопоухий, с таким выражением морды, будто его только что глубоко обидели, хотя никто ничего такого не делал. Михаил Петрович завёл его три года назад после выхода на пенсию, по совету дочери: она говорила, что одному сидеть дома вредно, нужно

Кот появился в их доме раньше, чем Соня. Рыжий, с белой грудкой и совершенно невозможными ушами — одно чуть надломленное с рождения — Тихон жил у Насти и Игоря уже четыре года. Он был из тех котов, которые не мешаются под ногами и не требуют лишнего внимания, но всегда оказываются рядом — молча, ненавязчиво, как хороший сосед. Когда Настя была беременна, свекровь, Людмила Ивановна, сразу завела разговор о том, что кота надо отдать. — Настя, ну ты пойми, токсоплазмоз, шерсть, аллергия. Зачем рисковать? — Людмила Ивановна, Тихон домашний, привитый и глистогонный. Я узнавала у врача. — Врачи всякое говорят. А отвечать потом кто будет? Игорь тогда встал на сторону жены, хотя это ему стоило нервов. Тихон остался. Людмила Ивановна поджала губы и несколько недель звонила реже обычного — видимо, переживала обиду. Соня родилась в марте, некрупная, но горластая. Привезли её домой в тёплом конверте, положили в кроватку, которую Игорь собирал три вечера подряд и один раз переделывал, потому что пе

Пёс появился у них три года назад, когда Митьке было пять. Жена принесла его в сумке из ветеринарной клиники — подобрала на парковке, худого, напуганного, с выбитым когтем на передней лапе. Андрей тогда сказал всё, что положено говорить в таких случаях: что у них нет места, что это хлопоты, что ребёнок ещё маленький. Жена молча поставила сумку на пол, открыла молнию, и оттуда вылез пёс — рыжий, лохматый, с таким видом, словно он уже всё решил за всех. Митька, который крутился рядом, сел прямо на пол и протянул руку. Пёс подошёл, обнюхал и лизнул пальцы. — Рыжик, — сказал Митька. — Ты ещё имя ему не давай, — предупредил Андрей. — Уже дал, — пожал плечами сын. На этом разговор о том, оставлять или нет, закончился. Рыжик прижился быстро. Освоил диван, несмотря на запреты, научился открывать носом дверцу кухонного шкафа, где хранились его консервы, и намертво привязался к Митьке. Ходил за ним по квартире, спал у его кровати на полу, выл тихонько, когда Митьку забирали на дачу к бабушке без

Пёс появился у подъезда в начале ноября, когда уже лежал первый снег. Просто сидел у двери и смотрел на всех, кто входил и выходил, — внимательно, по очереди, как будто искал кого-то конкретного среди проходящих мимо людей. Жильцы заметили его на второй день. Первой высказалась Римма Павловна со второго этажа — маленькая, быстрая женщина, которая успевала иметь мнение обо всём, что происходило в радиусе ста метров от дома. — Чья это собака? — спросила она у соседки Тамары прямо на лестнице. — Не знаю. Ничья, наверное. — Ничьих собак у подъезда быть не должно. Дети ходят, старики. Ещё укусит кого-нибудь. — Да он смирный, я видела. Сидит себе. — Сегодня смирный, завтра не смирный. Тамара не стала спорить. Она вообще редко спорила с Риммой Павловной — себе дороже. Пёс был крупный, чёрно-белый, с одним стоячим ухом и одним висячим, что придавало ему слегка озадаченный вид. Ошейник на нём был — старый, кожаный, потёртый, без номера и без жетона. Это значило, что хозяин был, но либо потерял