Всё о животных!

Кот сидел в приёмном покое уже третий месяц, и все в больнице об этом знали. Его принесли с улицы зимой, тощего, с обмороженным ухом, и хотели сначала отвезти в приют, но он так вцепился в рукав санитарки Гали, что та плюнула и оставила его при морге, где было потеплее. С тех пор кот переселился наверх, в холл перед реанимацией, и занял место на старом кожаном диванчике у окна. — Васька, опять разлёгся, — говорила медсестра Ирина Петровна, проходя мимо с подносом. — Иди отсюда, не положено животным в отделении. Кот не уходил. Поднимал голову, смотрел на дверь реанимации и снова опускал морду на лапы. Так продолжалось каждый день. Утром, когда открывались двери для пересменки, кот вставал, подходил к самому порогу и заглядывал внутрь, насколько хватало смелости. Потом возвращался на диван и ждал. К обеду снова подходил. Вечером — то же самое. — Может, он кого-то ищет, — сказала однажды санитарка Галя, наблюдая за этим ритуалом. — Смотрите, как смотрит. Будто ждёт кого-то конкретного. —

Автобусная остановка на краю посёлка давно потеряла всякий смысл — маршрут отменили ещё при старом главе администрации, а табличку с номером кто-то на спор отвинтил и унёс. Осталась только бетонная будка с выбитым стеклом да деревянная скамейка, рассохшаяся от дождей. И собака. Её здесь знали все, хотя имени никто толком не давал — звали по-разному, кто Жучкой, кто Бобиком, а кто-то и вовсе Каштаном, не зная, что так её называла только одна старушка, которая давно переехала к дочери в город. Собака отзывалась на всё подряд, без разницы, лишь бы голос был добрым. Появилась она здесь несколько лет назад, и с тех пор остановку не покидала. — Опять сидит, — сказала тётя Зина почтальонше Гале, кивая на чёрно-белый силуэт у будки. — Третий год, гляди-ка. А то и больше. — Жалко её, — вздохнула Галя, поправляя сумку с письмами. — Ждёт кого-то, не иначе. — Кого ждать-то. Хозяин её отсюда уехал, поди, забыл давно. — А она не забыла. Версии о происхождении собаки ходили разные. Одни говорили, что

Электричка остановилась на полустанке, и Анна Игоревна, как обычно по пятницам, вышла подышать воздухом, пока состав стоял свои положенные три минуты. На платформе было пусто, только дальше, у разбитой скамейки, сидела старая дворняга рыжего окраса с белой грудкой. Собака не попрошайничала, не виляла хвостом в надежде на еду. Она просто сидела, глядя на рельсы в ту сторону, откуда должен был прийти поезд, и ждала. Анна Игоревна видела её здесь не первый раз — кажется, уже месяца три, каждую пятницу, на одном и том же месте. — Светлана Петровна, а вы не знаете, чья это собака? — спросила она у кассирши, заглянув в окошко. — А, этот? — кассирша выглянула посмотреть. — Так это Дозор. Местный пёс, бесхозный теперь. — Как это бесхозный? — А так. Хозяин его, Палыч, аккурат тут на путях и погиб. По осени ещё, в ноябре. Шёл вечером с электрички, видать, выпивши был, не услышал состав. Беда такая. Анна Игоревна почувствовала, как внутри что-то сжалось. — И с тех пор он здесь сидит? — С тех пор,

Щенка нашли в сугробе у мусорных баков, и ветеринар, осмотрев его, покачал головой так, что Людмила Васильевна сразу всё поняла без слов. — Переохлаждение сильное, истощение, лапа сломана, видимо, машиной зацепило. Шансов немного, если честно. Маленький совсем, недели три от роду, без матери столько не протянет. — Сколько вам нужно, чтобы попробовать спасти? Ветеринар, молодой совсем, с усталыми глазами, посмотрел на неё с удивлением. — Вы серьёзно хотите за него платить? Проще, знаете... — Сколько, — повторила она, и в голосе её было что-то такое, что он перестал спорить. Назвал сумму. Людмила Васильевна молча достала кошелёк. Дома она устроила щенка в коробке у батареи, обложив старыми полотенцами. Тот лежал, почти не двигаясь, дышал часто и неглубоко, и Людмила Васильевна сидела рядом на полу, наблюдая за этим дыханием, как будто от её внимания зависело, не остановится ли оно. Дочь её, Олеся, заехавшая вечером, застала именно эту картину — мать на полу возле коробки, в позе совершен

Старуха умерла тихо, во сне, и соседи узнали об этом только на третий день, когда из её квартиры стал доноситься странный запах. Вызвали участкового, тот вскрыл дверь, и оказалось, что Антонина Сергеевна лежала в постели, аккуратно укрытая одеялом, будто просто прилегла отдохнуть. — Восемьдесят три года, — качал головой участковый, разговаривая с соседкой по лестничной клетке Валентиной. — Родственников ищем. Хоть кого-нибудь. — Да какие родственники, — махнула рукой Валентина. — Сын у неё был, да помер лет десять назад. А внук… внук вообще непутёвый, говорят, сидел даже. Внука звали Артём, и о нём в подъезде действительно говорили разное. Не появлялся он у бабушки годами, хотя жила она в трёх остановках от него. Когда Артёма всё же нашли через паспортный стол и сообщили о смерти бабушки, он приехал не сразу — через два дня, помятый, с тёмными кругами под глазами, в потрёпанной куртке. — Что ж вы, голубчик, так долго, — упрекнула его Валентина у подъезда. — Бабушка-то ваша уже на кладб

Кот сидел на подоконнике, когда хлопнула дверь подъезда. Звук этот Антонина Сергеевна различила бы из тысячи других — особенный, с лёгким металлическим скрипом, потому что петля давно просила смазки. Она не вставала на этот звук уже месяцев восемь. А кот вдруг встрепенулся, спрыгнул и побежал к двери, царапая когтями линолеум. — Барсик, ты чего? — спросила она, отрываясь от вязания. Кот сидел перед дверью и смотрел на неё снизу вверх с таким напряжённым ожиданием, что Антонине Сергеевне стало не по себе. Так он смотрел только тогда, когда возвращался Гена. Гена был её сыном. Год назад он ушёл из дома после скандала — громкого, неприятного, с битьём посуды и криками такими, что соседка снизу стучала по трубе. Из-за денег, из-за работы, которую он не мог найти, из-за женщины, которая бросила его и забрала их общего ребёнка. Из-за всего сразу, что накопилось и прорвало однажды вечером, когда он сказал, что она его всю жизнь душила своей заботой, и она ответила, что лучше бы он сдох, чем т

Щенок лежал в коробке у мусорных баков, и даже соседская бабка Тамара, повидавшая на своём веку всякое, только покачала головой. — Этот не выживет, — сказала она Светлане, которая как раз выносила мусор и наткнулась на находку. — Глянь, ребра одни. И глаз гноится. Заразу принесёшь в дом, девка. Светлана присела на корточки. Щенок не шевелился, только тяжело, со свистом дышал, и от этого звука у неё неприятно сжалось внутри. — Да я и не собираюсь его домой нести, — соврала она, уже понимая, что несёт. — Ну-ну, — усмехнулась Тамара и пошла своей дорогой, бормоча что-то про дурных баб, которые тащат в дом всякую падаль. Дома Светлана развернула полотенце на кухонном столе и принялась рассматривать находку при свете. Щенок оказался помесью неизвестно чего, с грязно-рыжей свалявшейся шерстью и одним глазом, заплывшим настолько, что непонятно было, видит он им вообще или нет. Второй глаз смотрел на Светлану с каким-то обречённым спокойствием, будто щенок уже смирился с тем, что сейчас произо

Зинаида Павловна работала в ветеринарной клинике уже двадцать с лишним лет и думала, что её ничем не удивишь. Повидала всякое — и счастливые исходы, и такие, после которых хотелось снять халат и уйти из профессии навсегда. Но эту историю она потом ещё долго рассказывала молодым врачам, которые приходили работать в клинику после института, как пример того, что иногда медицина бессильна сказать наверняка. В тот вторник её привела соседка по площадке, Аллочка, женщина суетливая и добрая, державшая дома целый зверинец из подобранных на улице кошек. На этот раз в переноске был не кот. — Зин, посмотри, ради бога, — говорила Аллочка, ставя переноску на стол в смотровом кабинете. — Я его под гаражами нашла. Лежал, не шевелился совсем. Думала, всё, не довезу. Зинаида Павловна открыла дверцу. Внутри лежал щенок, и вид его говорил сам за себя — рёбра торчали так, что под кожей легко читался каждый позвонок, шерсть свалялась клочьями, а из приоткрытой пасти доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание.

Кот появился в подъезде в конце августа, когда воздух уже начал пахнуть осенью, а тополиный пух давно слетел и не напоминал больше о лете. Ирина Петровна тащила сумки с рынка — тяжёлые, обе руки заняты — и не сразу заметила, что в подъезд за ней проскользнул кто-то ещё. Поняла только на третьем этаже, услышав за спиной лёгкий стук коготков по плитке. Обернулась. Серый, поджарый, с белым пятном на груди, похожим на расстёгнутый воротничок. Сидел на ступеньке и смотрел снизу вверх своими жёлтыми глазами, будто ждал, что она скажет что-то важное. — Ты чей это? — спросила она вслух, хотя прекрасно понимала, что ответа не получит. Кот моргнул и зевнул, показав розовый язык. — Ну и наглость, — пробормотала Ирина Петровна и пошла дальше, к своей двери. Кот пошёл за ней. На площадке четвёртого этажа она остановилась, переложила сумки и строго на него посмотрела. — Дальше я не пойду к тебе домой, если ты так думаешь. У меня своих хлопот хватает. Кот сел, обернул хвост вокруг лап и продолжал смо

Старуха стояла у калитки и смотрела на грузовик, в который мужчины из санэпидстанции грузили чёрные мешки. Дом напротив горел ещё вчера ночью, а сегодня от него осталась только обугленная коробка да запах гари, который не выветривался уже сутки. — Ну что, Тамара Степановна, поехали? — окликнул её зять, придерживая дверь машины. — Внуки заждались, у Светки суп уже остыл, наверное. — Сейчас, Игорёк, сейчас, — отозвалась она, не двигаясь с места. Из развалин дома Анны Сергеевны, которая месяц назад слегла в больницу и так и не вернулась, доносился жалобный писк. Тамара Степановна прислушалась, прижав руку к груди. — Там кто-то живой, — сказала она. — Где живой? Там одни головешки. — Послушай. Игорь нехотя притих. И правда — где-то под завалом скулил то ли щенок, то ли котёнок, тонко и отчаянно, будто звал на помощь и уже не верил, что её получит. — Может, кошка какая прибилась, — пожал плечами зять. — Тамара Степановна, поедемте, у вас давление подскочит сейчас. — А если ребёнок? — она ре