Дела минувших дней

Дверь камеры Лефортовской тюрьмы захлопнулась. Человек, перед которым ещё вчера трепетали генералы и маршалы, остался один в каменном мешке. Министр государственной безопасности СССР Виктор Абакумов стал заключённым. Шёл июль 1951 года. И те, кто теперь вёл допросы бывшего главы СМЕРШ, даже не представляли, с чем им предстоит столкнуться. Абакумов знал эту систему изнутри. Он сам её строил. Родился он в 1908 году в Москве, в семье рабочего. Образование — минимальное. Но амбиции и жёсткость характера с лихвой компенсировали отсутствие дипломов. В органы ОГПУ пришёл в 1932 году и начал карьеру с низов — рядовым оперуполномоченным. За девятнадцать лет службы он прошёл путь, который другим не снился. В 1943 году Сталин доверил ему СМЕРШ — военную контрразведку, ставшую одной из самых результативных спецслужб Второй мировой. Три года Абакумов ловил шпионов, предателей, диверсантов. И делал это безжалостно. В 1946-м награда нашла героя. Точнее — кресло нашло чиновника. Абакумов стал министро

Осенний ветер рвал знамёна. Войско стояло в поле у местечка Верховичи — усталое, растянутое после долгого марша. Князь Хованский оглядывал строй. Впереди — литовские хоругви гетмана Паца. Позади — обоз, который нельзя терять. И тогда воевода принял решение. Не отступать. Не ждать подкрепления. Драться. «Велел до бою государево большое знамя вынесть и роспустить». Так записали в разрядах. Коротко. Без лишних слов. Но за этой строчкой стояло всё: и отчаяние, и отвага, и та самая русская привычка идти до конца — даже когда шансов почти не осталось. Шёл тринадцатый год войны. Началась она ещё в 1654-м — когда царь Алексей Михайлович двинул полки на запад, принимая под свою руку земли, отпавшие от Речи Посполитой. Первые годы принесли победы. Русские войска заняли Смоленск, вошли в Вильну, прошли через половину Великого княжества Литовского. А потом удача отвернулась. Шведы вторглись в Польшу, и Москве пришлось воевать на два фронта. Силы растянулись. Деньги кончались. Гарнизоны в захваченн

Камера была маленькой. Стены — толстые, каменные. За окном с решёткой — владимирское небо, серое и низкое, как потолок в карцере. На железной койке лежал старик. Худой, с ввалившимися щеками. Ему было семьдесят три года. Когда-то он командовал танковыми армиями, брал Францию за считаные недели и рвался к бакинской нефти через кавказские перевалы. Теперь у генерал-фельдмаршала Эвальда фон Клейста не осталось ни армий, ни званий, ни родины. Только номер заключённого во Владимирской тюрьме. Он был самым высокопоставленным немецким военнопленным в Советском Союзе. И умер он здесь же — в ноябре 1954 года, не дождавшись ни амнистии, ни свободы. Но как прусский аристократ с родословной длиной в столетия оказался в советском лагере? И почему именно его судьба сложилась страшнее, чем у другого пленного фельдмаршала — Паулюса? Эвальд фон Клейст родился 8 августа 1881 года в Браунфельсе — маленьком гессенском городке. Семья принадлежала к старинному прусскому роду, который давал Германии офицеров

В великокняжеских покоях царила тишина. Маленькая девочка с тёмными глазами сидела на коленях у няни и не понимала, почему вокруг все плачут. Ей был всего год. Матери она больше никогда не увидит. Так начиналась жизнь Марии Павловны — внучки императора Александра II. Жизнь, в которой будет шведская корона, несчастливый брак и любовь, ради которой она откажется от всего. Мария Павловна родилась 6 апреля 1890 года в семье великого князя Павла Александровича — младшего сына Александра II. Её мать, греческая принцесса Александра Георгиевна, умерла через год после рождения дочери. Мария осталась сиротой при живом отце. А отец вскоре и сам оказался далеко. Павел Александрович вступил в морганатический брак с Ольгой Пистолькорс — женщиной не царской крови. Император Николай II пришёл в ярость. Павла Александровича выслали из России и лишили права воспитывать собственных детей. Маленькую Марию и её старшего брата Дмитрия забрали на воспитание к дяде — великому князю Сергею Александровичу и его

Зимний Сталинград. Январь сорок третьего. Мороз под тридцать. Немецкий офицер осторожно выглянул из-за бруствера — на долю секунды, не больше. Этого хватило. Выстрел. Но не в голову. Пуля ударила в бедро. Офицер рухнул на землю между позициями, в простреливаемую зону. И закричал. Вот с этого крика всё и начиналось. На Восточном фронте снайперы обеих сторон работали по-разному. Немецкие стрелки, прошедшие школу точного огня, ставили во главу угла результат: один выстрел — одно гарантированное поражение. Голова, верхняя часть корпуса. Цель — уничтожить бойца наверняка. Советские снайперы нередко действовали иначе. И дело было не в меткости — с ней у лучших стрелков Красной армии проблем не возникало. Василий Зайцев, на счету которого двести двадцать пять подтверждённых поражений только в Сталинграде, мог попасть в спичечный коробок на дистанции в сотни метров. Людмила Павличенко — триста девять подтверждённых целей — стреляла не хуже любого немецкого аса. Но зачем тогда целить в ноги? От

Новгород просит врага о помощи: как вольный город искал спасения от «московского короля» Лето 1471 года. В новгородских палатах стоит гул голосов. Бояре перебивают друг друга, стучат кулаками по столу. У каждого — своя правда. А правда простая: Москва идёт на Новгород. Иван III собирает войска. Это не слухи и не угрозы — гонцы подтвердили. Великий князь московский намерен покончить с новгородской вольницей раз и навсегда. И вот тогда, в отчаянии, часть новгородской знати решилась на шаг, который многие сочтут предательством. Они обратились за помощью к давнему противнику — Ливонскому ордену. Против своих. Против Москвы. Против будущего. Чтобы понять, почему новгородцы дошли до такого, нужно отмотать время назад. Новгородская республика к этому моменту существовала более трёх столетий. Вече решало ключевые вопросы. Посадники и тысяцкие избирались боярами. Князей приглашали — и выгоняли, когда те становились неугодны. Город торговал с Ганзой, чеканил собственную монету, владел территория

Ночью степь замирала. Но стоило произнести одно имя — и турецкие матери прижимали к себе детей, а янычары хватались за оружие. Иван Сирко. Кошевой атаман Запорожской Сечи. Человек, которого османы боялись так, что само его имя стало пугалом — «урус-шайтан», дьявол из степи. Но кем он был на самом деле? И почему за тридцать лет войн одна из самых могущественных империй мира так и не смогла с ним справиться? Родился Иван Дмитриевич Сирко предположительно около 1610 года. По наиболее распространённой версии — в слободе Мерефа на Слобожанщине. О его детстве и юности известно мало. Но уже к середине XVII века Сирко появляется в документах как опытный воин и вожак казачьих отрядов. Историк Дмитрий Яворницкий, посвятивший годы изучению Запорожской Сечи, писал, что Сирко отличался не только отвагой, но и необыкновенным военным чутьём. Он умел читать степь — по следам, по ветру, по поведению птиц. А ещё он умел побеждать. Казачья старшина выбирала кошевого атамана на раде — общем собрании. Долж

Молодой граф стоял посреди двора и смотрел на людей, которые принадлежали ему по закону. Триста с лишним душ. Мужики, бабы, дети. Его собственность — как лошади, как земля, как мебель в барском доме. Ему было девятнадцать лет. И он понятия не имел, что с этим делать. Льву Толстому принято приписывать образ святого старца, который всю жизнь страдал за народ. Босой пахарь в крестьянской рубахе, отказавшийся от роскоши ради простого труда. Но между этим образом и реальностью лежит длинная, противоречивая и порой неудобная история. История человека, который владел людьми, пользовался их трудом — и мучился от этого. Но далеко не сразу. В 1847 году Толстой получил в наследство имение Ясная Поляна с примерно тремястами тридцатью крепостными крестьянами. Молодой граф загорелся идеей стать образцовым помещиком. В дневнике он записывал грандиозные планы: улучшить быт крестьян, дать им образование, сделать хозяйство прибыльным и справедливым. А крестьяне ему не верили. И имели на то основания. Ба

Весна сорок четвёртого. Западная Украина. Ночь. Трое мужчин в потрёпанных гимнастёрках вышли из леса на просёлочную дорогу. Документы безупречные, знаки различия — рядовые пехотинцы, возвращающиеся из госпиталя. Говорили по-русски чисто. Почти чисто. На контрольно-пропускном пункте их остановил офицер контрразведки. Невысокий, спокойный, с цепким взглядом. На поясе — потёртая кобура. – Документы. Старший из троих протянул бумаги. Руки не дрожали. Офицер проверял медленно. Потом задал странный вопрос — про номер полевой почты части, из которой они якобы следовали. Ответ прозвучал на секунду позже, чем следовало. Офицер улыбнулся. Правой рукой уже расстёгивал клапан кобуры. Через мгновение ствол пистолета ТТ смотрел в лицо старшему. – Руки поднимите. Медленно. Так работали сотрудники ГУКР «Смерш» — самой засекреченной контрразведывательной службы Советского Союза. И оружие, которое они носили, было таким же разнообразным, как и задачи, которые перед ними ставили. Главное управление контр

В тысяча девятьсот тридцатом году рабочие пришли с ломами и лопатами на старое московское кладбище. Им дали приказ: снести кресты, убрать ограды, вывезти надгробия. На этом месте будет парк. Одна из работниц остановилась у покосившегося креста. Там было выбито имя — совпадало с фамилией её бабки. – Товарищ бригадир, тут, кажется, моя родня лежит. – Родня, не родня — план есть план. Город растёт, земля нужна живым. Крест выкорчевали к обеду. А к вечеру на этом месте уже разравнивали площадку под будущий сквер. Так Советский Союз избавлялся от кладбищ. Но почему? Зачем власть объявила войну мёртвым? Всё началось задолго до парков и скверов. В январе тысяча девятьсот восемнадцатого года большевики приняли Декрет об отделении церкви от государства. Кладбища веками находились при храмах — и это стало проблемой. Церковь хоронила по своим обрядам. Отпевание, крест, молитва. Для новой власти всё это было пережитком. Религиозным дурманом, от которого следовало освободить народ. В декабре того ж