Чужой дневник

Надежда вряд ли представляла, когда соглашалась выйти за Аркадия, что выйдет вот это: воскресный вечер в Самаре, апрель девяносто пятого, и он сидит на табуретке посреди кухни и перематывает изоленту вокруг ручки старого рубанка. Молча. Сосредоточенно. За окном капало с козырька — началась оттепель после долгой зимы, лужи на асфальте отражали фонари, кот соседки сидел на подоконнике через двор и щурился. Она смотрела на него из-за чайника и думала: вот оно, счастье. Тихое, немного сутулое — вылитый Аркадий. Он заикался сколько себя помнил. Не сильно, но слышно было сразу — особым образом, особенно когда волновался. Слова выходили с усилием, словно каждое надо было сначала вытолкнуть изнутри, выдавить. В школе смеялись: дети жестокие, они всегда найдут за что цепляться. В армии притихли. Руки у него были как тиски, работал за двоих, и никто не смеялся дважды. А потом — мастерская в подвале дома на улице Рабочей: мебель под заказ, рамы, ремонт деревянных лестниц в старых домах. Самара: г

Надежда ехала в Воронеж третьего мая. За окном поезда бежали поля — не зимние, белые, а живые, чуть прозрачные от нежной зелени. Берёзы стояли в первой листве, такой светлой, что казалось — не листья, а мелкий дождь застыл на ветках. На коленях у неё лежал пакет. Плотный, бумажный, с тонкими верёвочными ручками. Три месяца не была дома. Три месяца откладывала. Пальто нашла случайно, в небольшом магазине на Таганке. Зашла ненарочно, а оно висело прямо у входа — светло-зелёное, почти фисташковое, лёгкое как выдох. Пуговицы перламутровые, небольшие. Пояс на одну петлю. Надежда взяла его в руки, и сразу подумала: вот это мамино. Именно такое — без пышности, без шума, просто красивое. Мама всегда говорила, что ей ничего не надо. Надежда уже давно перестала верить. Говорила то же про сапоги, которые Надежда привозила три года назад. Про жакет на именины. Про шёлковый платок, который Надежда выбирала полдня — нашла точно под цвет маминых глаз, серо-голубых, как небо после дождя. Всякий раз м

Поезд уходил в 22:40. Я нашла свое место в третьем купе, боковое, забросила сумку на верхнюю полку и стала смотреть в окно. Москва за стеклом медленно отпускала: высотки исчезли первыми, потом склады с рекламными щитами, потом осталась только темнота и редкие огни где-то очень далеко. На скамейке передо мной сидел мужчина. Лет пятидесяти пяти, немного старше. Рабочий — широкие кисти, пальцы немного скрюченные, ноготь на большом пальце правой руки сросся неправильно, видимо давно. Куртка простая, синтетика, такую носят не для вида — тепло держит. На полке рядом лежали гвоздики, штук двадцать, в прозрачной пленке. Красные, с каплями воды еще живыми на лепестках. Я не стала смотреть долго. Вытащила книгу. Он спросил через час, уже после Серпухова. — Вы не знаете, сколько ещё ехать? — До какой станции? — До Новомосковска. Я посмотрела в телефон. — Часа два, наверное. Может, чуть больше. Он кивнул. Помолчал. Посмотрел на цветы — не на меня, именно на цветы, как смотрят на что-то о чем беспо

Антонина Михайловна остановила её прямо на Первомайском проспекте. — Стой. Вон там, у дерева. Соня притормозила. Мать повторила — тише, с нажимом. Соня прижалась к обочине и заглушила мотор. Они обе смотрели на берёзу с клейкими серёжками, и Соня не понимала, чего мать хочет. Думала — ей плохо. Что сердце. Что нога. Но Антонина Михайловна уже открывала дверцу. Она вышла с трудом — нога ещё плохо слушалась; скобы сняли всего дней семь назад. Держалась за дверцу, потом отпустила. Пошла к берёзе одна, по подтаявшему газону. Медленно. Осторожно. Соня сидела и смотрела. Мать наклонилась к нижней ветке. Что-то отломила. Подержала в руках. Постояла — несколько секунд, пока мимо проезжали машины и кто-то на соседнем пешеходном переходе сигналил. Потом повернулась и пошла обратно, переступая через грязный снег у бордюра, не торопясь. Мать протянула Соне маленькую берёзовую ветку с тремя серёжками, усаживаясь в машину. — Нам. Сказала тихо. Соня взяла. Не спросила ничего. Они не разговаривали с

– Маш, приедь в выходные, – сказала мама. – Помоги мне с рецептами. – С какими рецептами? – Ну, у меня тетрадка старая. Обложка уже отклеилась, страницы посыпались. Хочу переписать, пока страницы живые. Руки что-то трясутся – почерк пляшет. А у тебя всегда ровно выходило. Маша смотрела в монитор, параллельно дочитывая письмо от поставщика и одновременно слушая маму в трубку. – Хорошо, мам. Куплю нормальную тетрадь и приеду. – Давно тебя не видела. Приедешь? Маша нажала «ответить» на письме. Переложила телефон на стол. В следующую субботу всё не сложилось. У Алёшки поднялась температура – 38.7, пришлось везти в поликлинику, потом в аптеку, потом ждать час в очереди к педиатру. Потом Даша тоже захлюпала носом. Маша позвонила маме и объяснила. – Ничего, ничего. Детей главное, – сказала мама. Маша слышала в её голосе, что это не упрёк. Просто приходилось принять. Через три недели Маша уже почти забыла про тетрадку. Точнее – не забыла, а сдвинула куда-то в длинный список того, что «надо, н

– Ир, ты в следующее воскресенье приедешь? – бабушка Валя звонила по средам, в восемь вечера, когда Витьку уже уложили, а посуда ещё не вся. – Приеду, бабуль. Коробку разберём. – Да. Там дедовы письма, с целины. Я одна боюсь разбирать. Но в то воскресенье у Витьки был футбольный турнир. Ира сидела на холодной скамейке и смотрела, как её девятилетний сын бегает по залу, и думала: успеется. Потом у Насти поднялась температура – тридцать восемь и пять, три дня с компрессами и малиновым чаем. Потом Саша взял сверхурочные, и Ира осталась с детьми одна. Потом наступил октябрь, а за ним ноябрь. Бабушка звонила по средам. Ира отвечала, спрашивала про давление и ногу, говорила «вырвусь на той неделе», и разговор заканчивался. Валентина Петровна жила на улице Победы, в двухкомнатной квартире на третьем этаже. Лифта не было, ступеньки скрипели, в подъезде всегда пахло кошачьим лотком и чем-то кислым — Ира сколько себя помнила, называла это «запахом старой квартиры». Бабушка держала на подоконнике

Каменной Лариску назвали в шестом классе. На классном часу в мае хомячиха Мася не пережила выходные — та самая, которую дети по очереди таскали домой. В ту неделю дежурила Лариска. Пришла в школу следующим утром, нашла Нину Михайловну до уроков и сказала ровным голосом: «Маси не стало в ночь на воскресенье. Я ее закопала во дворе под кустом смородины.» Класс узнал на первом уроке. Несколько девочек заплакали. Нина Михайловна долго смотрела — что-то не складывалось. — А ты что? — Что? — Не плакала? — Зачем? С того дня прозвище прилипло. Сначала обидно, потом просто факт. Отец ушел, когда Лариске было двадцать три. Сердце — скорая, больница, ничего не успели. Мать рыдала так, что соседи с третьего этажа прибежали. Братья стояли красные, мокрые, не зная, куда девать руки. Лариска сидела прямо, обзванивала морг и ритуальные службы, записывала что-то в блокнот, потом поехала туда сама, разобралась с документами, договорилась на послезавтра. Когда все закончилось и гости разошлись, мать сказ

Алексей поставил кружку на стол. Снова прочитал письмо. Он читал его уже в третий раз за утро, но слова не менялись. Нотариус сообщал, что квартира на улице Комсомольской, 14, в которой Алексей прожил двадцать два года, переходит по завещанию Тамары Сергеевны её детям от первого брака — Игорю и Светлане. Алексею предлагалось освободить жилплощадь в трёхмесячный срок. Он сложил письмо вчетверо и положил его под кружку. За окном Орёл просыпался как обычно. Голубятник с третьего этажа выгонял птиц в серое апрельское небо. Тётя Рая из соседней квартиры тащила в лифт свои вечные сумки. Кто-то внизу прогревал машину — тихо, ровно, как будто ничего не случилось. Алексей смотрел на это. Надо позвонить сыну. Андрей приехал через два часа. Он работал прорабом на стройке в Мценске, но узнав про письмо, бросил всё и примчался на своей «Ниве». Алексей встретил его в дверях и сразу сказал: — Не надо ничего делать. Я справлюсь. — Пап, там же твои вещи, твои инструменты, — Андрей прошёл в прихожую и

Галина открыла смену в половину девятого. Двенадцать лет подряд. Декабрь в Пскове приходит без предупреждения. На Октябрьском проспекте уже висели ёлочные гирлянды, но включать их ещё не торопились — светало поздно. Первые посетители заходили ещё почти в темноте, в зале пахло сырой одеждой и принтерными чернилами. За спиной у Галины гудел обогреватель, который не грел, а скорее напоминал о тепле. Первая очередь — пенсионерки с квитанциями за воду и свет, мужчина с посылкой в пакете из «Пятёрочки», молодой парень за бандеролью. Всё шло как обычно. Интересное наблюдение, я сейчас тоже пойду посмотрю у себя по записям, сколько где кого ставил Молодая женщина подошла к её окошку после половины одиннадцатого. Лет тридцати пяти, в тёмно-синем пальто с мокрыми плечами — значит, шла пешком под снегом. Глаза чуть красноватые, то ли от мороза, то ли от чего-то ещё. — Мне перевод нужен. В больницу. Вот реквизиты, я распечатала. Она положила на стойку лист А4. Галина взяла его, не глядя, начала на

Надежда пришла в палату в половину восьмого — как каждое утро двенадцать лет подряд. Постель была пуста. Она остановилась в дверях и несколько секунд просто смотрела на белое покрывало. Ровное, без складок. Так бывало только в двух случаях — если человека перевели в другое отделение, или если его уже нет. Анатолий Иванович появился в пансионате «Отдых» прошлой осенью. Его привезла дочь Светлана — немолодая уже, с крашеными волосами и усталым лицом. Сказала коротко: — Отцу нужен уход. Мы с мужем работаем, одного не оставишь. Поставила четыре пакета у кровати и уехала на московский поезд. Пообещала: временно, пока ремонт закончится. Ремонт давно закончился. Светлана больше не приезжала. Пансионат стоял на улице Советской в Твери — двухэтажное кирпичное здание с облупившейся штукатуркой и окнами, которые смотрели в небольшой двор с кормушками для птиц. Надежда работала здесь нянечкой — пришла после того, как закрылся текстильный комбинат, двенадцать лет назад. За это время она научилась