КОНТРАСТЫ ЭПОХ

Маргариту Мамонтову, дочь вдовы, которая шила платья на заказ, в восемнадцать лет взял в жёны за красоту миллионщик Михаил Морозов. А в детстве эту бесприданницу водили в Третьяковскую галерею, и у неё там была своя картина. «Неутешное горе» Крамского: женщина в чёрном платье стоит у тёмной портьеры, прижав платок к губам, у ног её лежат тюльпаны и нарциссы, рядом коробка с венком из роз. Две девочки, Маргоша и Леля Мамонтовы, подолгу смотрели на неё, потому что, как пишет историк Наталья Семёнова, плачущая женщина казалась им очень похожей на их мать. Нравился сёстрам и «Неравный брак» Пукирева, где юную невесту венчают со стариком. Здесь стоит сразу развести два имени, которые часто путают. Маргарита Оттовна Мамонтова, урождённая Левенштейн, это та самая мать, которую девочки узнавали в картине. А замуж за красоту взяли её старшую дочь, Маргариту Кирилловну, будущую Морозову. Одно имя на двоих, и две очень разные дороги. Мне кажется, понять дочь нельзя, не узнав сначала, как жила мат

«Два с половиной года, как наковальня, терпела бодрая духом Тамар пороки русского». - Эту строку оставил придворный историк, автор «Жизни царицы цариц Тамар», и речь в ней о первом муже грузинской царицы, князе Юрии, сыне Андрея Боголюбского. По сети давно ходит история, будто муж ушёл от Тамары к другому мужчине. Летопись рассказывает иначе: никто никуда не уходил, это царица вместе с советом знати и духовенства выставила мужа из страны, а он потом дважды возвращался с войском, чтобы вернуть себе трон. Наковальня здесь сказано точно. По наковальне бьют, а она держит удар, и на ней куётся железо. Вопрос, который не даёт покоя, простой: почему женщина, которая сама произнесла, что по закону божьему «нельзя покидать первое брачное ложе», всё же покинула его, и почему потом простила человека, пришедшего отнимать у неё корону? Началось с того, что Грузии понадобился наследник. Тамар венчали на царство ещё при отце, Георгии III, в 1178 году, а с 1184-го она правила одна. Грузинские источник

Записка Алена Делона, которую Роми Шнайдер нашла 18 декабря 1963 года в их парижской квартире, в пересказе её биографов умещается в одну строку: «Я уехал в Мексику с Натали. Тысяча пожеланий. Ален». Рядом будто бы стоял букет роз сорта баккара, тёмных, почти чёрных. Сам Делон до старости спорил с этой картиной: роз, говорил он, не было, а было длинное письмо, переданное через их общего агента Жоржа Бома, и в нём фраза «Возвращаю тебе свободу и оставляю тебе своё сердце». Какая версия точнее, уже не узнать, но обе похожи на Делона: он умел сделать больно красиво. Отсюда и вопрос, который задают о нём до сих пор: за что любить Делона, если он везде одинаковый и всем причинял боль? Половина обвинения подтверждается документами, другая рассыпается, стоит пересмотреть его фильмы подряд. Начинать приходится с мальчика, которого не ждали дома. Родители Алена развелись в 1939 году, когда ему было четыре, и отдали сына в приёмную семью во Френе. Приёмный отец служил надзирателем в местной тюрьм

Двадцатого июня 1789 года статс-секретарь Храповицкий, человек сухой и аккуратный, занёс в свой дневник в Царском Селе одну строку: «Пред вечерним выходом сама Ея Величество изволила обручить Графа и Княжну». Шестидесятилетняя Екатерина II своими руками обручила тридцатилетнего фаворита Александра Мамонова с фрейлиной, ради которой он её оставил, двадцатисемилетней княжной Дарьей Щербатовой. Императрица благословляла соперницу, и об этом знал весь двор. Эту историю потом пересказывали на разные лады, вплоть до того, что молодого князя будто бы продали старухе под восемьдесят. В бумагах всё скромнее и потому интереснее. Невесты в восемьдесят лет здесь не было, а княжеского титула у Мамонова не было: он происходил от смоленских Рюриковичей, но граф из него вышел только в 1788 году, и то Священной Римской империи. Был молодой человек, который три года прожил при женщине вдвое старше себя, и был вопрос, который при дворе задавали шёпотом. Зачем он на это пошёл и почему сбежал, когда ему пр

Чингисхан стоял у порога Индии зимой 1222 года и так и не переступил его. Об этом рассказал человек, у которого были все причины следить за каждым шагом монгольского войска: Минхадж ад-Дин Джузджани, богослов из горного Гура, бежавший от монголов в Индию и написавший в Дели свою летопись. По его словам, хан стоял лагерем у Пешавара и каждый день гадал на бараньей лопатке: кость бросали в огонь и читали трещины, пойдёт ли войско в Хиндустан. Лопатка снова и снова отвечала «нет». В сети эту историю давно пересказывают иначе. Пишут, что был на свете народ, с которым «не рискнул воевать даже Чингисхан», и каждый называет свой: чеченцев, японцев, индийцев, вьетнамцев, иногда афганцев. Скажу сразу, чтобы не томить: такого народа в источниках нет. Был один поход, от которого хан действительно отказался, и одна граница, у которой он развернул коней. Почему он это сделал, гораздо интереснее легенды, и причин окажется не одна, а целая связка, как ключи на поясе у ключницы. Дорога к этой границе

«Обвенчанная решилась называться женой Бюргера, а возлюбленная быть ею на самом деле». - Так в 1790 году немецкий поэт Готфрид Август Бюргер описал в письме к будущей третьей жене свою первую семью, где были две сестры и один муж. Младшая, Августа Леонарт, которую он в стихах звал Молли, в 1782 году тайно родила от мужа своей сестры сына, и мальчика пришлось отдать на воспитание тётке. Фамилию Бюргера у нас помнят немногие, а его балладу знает каждая, кто в школе учил «Раз в крещенский вечерок девушки гадали». «Светлана» Жуковского выросла из бюргеровской «Леноры», как и «Людмила», написанная несколькими годами раньше. Барона Мюнхгаузена немцы тоже до сих пор читают в пересказе Бюргера: придумал книжку не он, а Рудольф Распе, но Бюргер перевёл её с английского обратно на родной язык и щедро дописал. Сам поэт оправдывал свою семью словом «спасение»: трое, писал он, могут ради общего спасения позволить себе то, что запрещают законы. Только кого из троих это спасло? Начиналось всё с должн

«Дайте Государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!» - Эти слова Пётр Аркадьевич Столыпин сказал в 1909 году саратовской газете «Волгарь». Двадцати лет ему не дали: через два года его не стало, ещё через шесть рухнула и та Россия, о которой он говорил. Но у премьера остались шестеро детей, пять дочерей и сын, и им время отмерило щедро. Старшая дочь прожила почти век, младший сын умер в Париже в декабре 1990 года, за год до того, как исчезла и следующая страна. Долгие жизни, это правда. Только был ли в них хоть один год того покоя, о котором просил отец? Шесть судеб разошлись по Риму, Ницце, Парижу, Латвии и Америке, и одна оборвалась в украинском парке, не успев никуда уехать. Беда постучалась к этим детям раньше революции. 12 августа 1906 года на казённую дачу министра на Аптекарском острове к подъезду подкатило ландо с людьми, которые привезли бомбу. Погибли десятки людей, случайных и невинных. Сам Столыпин уцелел в кабинете, а двое младших

— Мама, а помнишь нашего царя? Так вот, я теперь вроде царя. — А жаль, что ты так и не стал священником. Так в октябре 1935 года в Тифлисе разговаривали Иосиф Сталин и его мать, Екатерина Джугашвили, которую с юности звали Кеке. Первую реплику передают по запискам её врача, напечатанным уже в девяностые, а ответ матери со слов отца записала внучка, Светлана Аллилуева. Она добавила, что Сталин повторял эти слова «с восхищением»: ему нравилось, как мать пренебрегла всем, чего он достиг. Хозяин огромной страны приехал к ней на один день, а она пожалела, что он не служит у алтаря. Было это 17 октября. Кеке шёл восьмой десяток, она недавно болела. Жила она в бывшем дворце царского наместника на главном проспекте Тифлиса и годами не снимала чёрного вдовьего платья. По-русски она почти не говорила, они беседовали по-грузински. Рассказывали, что сын спросил и о детстве, почему она его так била, и мать ответила: «Потому ты и вырос таким хорошим». Назавтра Сталин написал дочери в Москву шутливое

«Велел его, князь Дмитрия, за бесчестье боярина Бориса Михайловича Салтыкова выдать Борису головою». - Эту строку в декабре 1613 года занесли в разрядную книгу о Дмитрии Пожарском, и прошло к тому дню чуть больше года с тех пор, как он вместе с Кузьмой Мининым выбил поляков из Кремля. Человека, который брал Китай-город, теперь вели на чужой двор просить прощения. Повод был по нашим меркам пустяковый. Шестого декабря царь Михаил пожаловал в бояре Бориса Салтыкова, родню своей матери, и объявлять ему новый чин поручил Пожарскому. Объявлять боярство значило стоять ниже того, кому объявляешь. Князь бил челом, что ему «меньше его быть невместно», указа не послушал и уехал к себе. За ним послали Перфилия Секирина и стрелецкого голову Константина Чернышёва, и Секирин, как сказано в записи, «отводил» боярина Пожарского на двор к Салтыкову. Выдача головой выглядела так: обидчика ставили перед обиженным, и тот мог простить или потомить. Бить не полагалось. Наказанием был сам путь со своего двора

Четвёртого ноября 1612 года Кремль ещё держался. В Москве по старому счёту шло двадцать пятое октября, Китай-город уже три дня был в руках ополчения, а за кремлёвскими стенами голодный польско-литовский гарнизон договаривался о сдаче. Ворота откроются через день, полки войдут через два. Число, которое мы сегодня отмечаем, в тот год ничем особенным не стало, и всё же праздник стоит на нём по праву. Вокруг этого дня за двадцать лет наросло столько уверенных фраз, что их хочется перебрать, как перебирают пуговицы в старой шкатулке: какая своя, а какая пришита потом. Пять самых живучих мне захотелось сверить с летописями и грамотами семнадцатого века. Вышло пять историй, и праздник от них, по-моему, стал только теплее и понятнее. Первая фраза звучит так: четвёртого ноября освободили Москву. Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын, бывший под Москвой в те месяцы, записал, что Китай-город взяли «приступом» 22 октября, в день памяти святого Аверкия. Через четыре дня из Кремля выпуст