Душевные истории

Двадцатого апреля тысяча девятьсот семثين восьмого года небо над Кольским полуостровом затянуло плотными облаками. Радары ПВО работали в штатном режиме. И вдруг оператор на командном пункте вздрогнул: на экране появилась отметка, которой там быть не могло. Крупная цель. Шла со стороны Северного полюса. Без опознавательных сигналов. Прямым курсом на базы Северного флота. Рейс KAL 902 южнокорейской авиакомпании Korean Air Lines вылетел из Парижа в Анкоридж. На борту Boeing 707 находились девяносто семь пассажиров и двенадцать членов экипажа. Маршрут пролегал через Северный полюс – обычная трасса для дальних рейсов. Но где-то над Гренландией штурман допустил ошибку. Самолёт отклонился от курса. Не на десять и не на двадцать градусов – Boeing развернулся почти на сто восемьдесят и пошёл в обратную сторону, к берегам СССР. Экипаж этого не заметил. Навигационная система дала сбой, а визуально определить положение над Арктикой было невозможно – внизу только лёд и облака. А советские радары ег

Весной сорок третьего на ленинградском рынке произошла сделка, которую потом пересказывали годами. Пожилая женщина выменяла полосатого кота за золотые карманные часы. Не торговалась ни секунды. Прижала зверя к груди и ушла, не оглядываясь. Кто-то из очереди крикнул ей вслед, что она сумасшедшая. Но женщина знала то, что понимал к тому моменту каждый выживший ленинградец: без кошек город может не продержаться. Восьмого сентября тысяча девятьсот сорок первого года кольцо блокады сомкнулось вокруг Ленинграда. Впереди были восемьсот семьдесят два дня, которые навсегда изменят значение слова 'голод'. К ноябрю норму хлеба срезали до двухсот пятидесяти граммов для рабочих и ста двадцати пяти граммов для иждивенцев. Сто двадцать пять граммов – это ломтик размером с ладонь ребёнка. И в этом хлебе было больше целлюлозы и жмыха, чем муки. Люди ели всё, что могли найти. Столярный клей. Кожаные ремни. Олифу. А потом пришла очередь домашних животных. К весне сорок второго кошек в Ленинграде почти

Девятого августа тысяча девятьсот сорок второго года в Большом зале Ленинградской филармонии зажёгся свет. Все люстры горели. Музыканты в чёрных фраках сидели на сцене, а за окнами стояла война. Город голодал. Город умирал. Но в этот вечер он слушал музыку. Дату выбрали не случайно. Именно девятого августа немецкое командование планировало отпраздновать взятие Ленинграда. Приглашения на банкет в гостинице 'Астория' были отпечатаны заранее. Однако вместо банкета по городу разнеслись звуки Седьмой симфонии Шостаковича. А начиналось всё годом раньше. Девятнадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года, спустя неполный месяц после начала войны, Шостакович сел за рояль в своей ленинградской квартире. Бомбёжки уже стали частью жизни. Композитор дежурил на крыше консерватории, тушил зажигательные бомбы, а потом возвращался и писал. Первые три части родились здесь, в городе, который ещё не знал, что блокада затянется на девятьсот дней. Первого октября Шостаковича эвакуировали в Куйбышев. О

Лето сорок первого. Пыльные дороги Белоруссии и Украины. Колонны вермахта шли на восток так уверенно, будто ехали на учения. Танки, мотопехота, авиация – машина блицкрига работала без сбоев. Офицеры отмечали продвижение на картах и писали домой короткие, почти весёлые письма. А потом наступила первая ночь, когда из темноты раздалось 'Ура'. В первые дни войны немецкое командование оценивало сопротивление Красной Армии как хаотичное. Отступление, окружения, потеря связи между частями – всё шло по плану генштаба. Гальдер, начальник генерального штаба сухопутных войск, записывал в дневнике сухие строки об успешном продвижении. Но уже к концу второй недели тон записей начал меняться. Дело было не в танках и не в авиации. Красная Армия теряла технику, теряла территорию – но не теряла людей, готовых идти в штыковую. И вот это немецкие солдаты не могли ни понять, ни принять. Штыковая атака в сорок первом году считалась в вермахте архаизмом. Немецкая пехота делала ставку на огневое превосходс

Четырнадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года на железнодорожный узел Орши обрушился огонь, которого ещё не видела ни одна армия мира. Несколько секунд – и станция, забитая немецкими эшелонами с техникой и боеприпасами, превратилась в сплошное море пламени. Немецкие солдаты, пережившие этот обстрел, потом рассказывали допрашивавшим их офицерам одно и то же: они не понимали, что произошло. Ни звука моторов, ни привычного свиста тяжёлых снарядов – только пронзительный вой, а потом всё вокруг загорелось. Так впервые заявило о себе оружие, которое изменит ход войны. Семь машин на базе грузовиков ЗИС-6, на каждой – по шестнадцать направляющих для реактивных снарядов М-13. Батарея под командованием капитана Флёрова. Война шла двадцать второй день. Красная Армия отступала. Немцы продвигались вглубь страны с пугающей скоростью. На этом фоне где-то в тылу, в строжайшей секретности, происходило нечто необычное. Второго июля капитан Иван Андреевич Флёров получил приказ: принять командов

Двадцатисемилетний сержант стоял перед комиссией, которая только что разобрала его автомат до последнего винта. На столе лежали ещё два образца – от конструкторов с именем, с опытом, с десятилетиями работы за плечами. Но комиссия смотрела именно на его изделие. Молча. Долго. Потом один из членов комиссии повернулся к соседу и тихо сказал: – Знаешь, что в нём не так? В нём всё так. Михаил Калашников не заканчивал инженерных институтов. Он вообще не заканчивал ничего, кроме семилетки в алтайском селе. Семья – раскулаченные крестьяне, высланные из Курьи в Сибирь. Семнадцатый ребёнок. Выжили не все. В 1941 году он командовал танком. Под Брянском его машину подбили, а самого Калашникова тяжело ранило. Госпиталь. Койка. Месяцы без движения. Именно там, на госпитальной койке, он услышал разговор, который не давал ему покоя потом годами. Раненые пехотинцы спорили об оружии. Один сказал: – У немцев автомат в руках как влитой. А наш ППШ – десять шагов пробежал, диск отвалился. Калашников лежал и

Раннее утро 6 августа 1915 года. Над болотами у реки Бобр стелется туман. Тихо. Слишком тихо. Гарнизон крепости Осовец привык к обстрелам. Привык к грохоту, к земле, летящей в лицо, к бессонным ночам. Но эта тишина была другой. Она пахла. Крепость Осовец стояла на западной границе Российской империи, в болотистой низине у реки Бобр, на территории нынешней Польши. Небольшая, не самая современная, не самая грозная. Но она перекрывала единственный сухой проход через болота, а значит – дорогу вглубь России. Немецкое командование рассчитывало взять её за несколько дней. Первые атаки начались осенью 1914 года. Гарнизон отбил их без особого труда. Тогда немцы подтянули тяжёлую артиллерию – орудия калибром до четырёхсот двадцати миллиметров. Те самые 'Большие Берты', которые уже превратили в руины бельгийские форты. На крепость обрушился шквал огня. Снаряды весом в целую тонну разносили кирпичную кладку, выворачивали бетон, оставляли воронки размером с дом. За несколько дней интенсивной бомбар

Петербург, декабрь тысяча девятьсот шестнадцатого года. Ночь. Дворец Юсуповых на Мойке залит мягким светом. В подвальной комнате накрыт стол: пирожные, вино, хрустальные бокалы. Всё выглядит как дружеский ужин. Но хозяин дома, князь Юсупов, ждёт не друга. Он ждёт человека, которого собирается убить. Григорий Распутин к тому моменту прожил сорок семь лет. Крестьянин из села Покровского Тобольской губернии, он прошёл путь от странствующего богомольца до ближайшего советника императрицы Александры Фёдоровны. Одни считали его святым старцем, способным останавливать кровотечения у больного гемофилией цесаревича. Другие – грязным шарлатаном, позорящим трон. К тысяча девятьсот шестнадцатому году ненависть к Распутину в петербургских салонах достигла предела. Его влияние на царскую семью пугало и аристократов, и депутатов Государственной Думы. Шёпотом говорили: пока 'старец' жив, Россия обречена. Это была не первая попытка расправиться с ним. Летом тысяча девятьсот четырнадцатого года крестьян

862 год. Ладога. К берегу причаливают ладьи. На борту – воины в кольчугах, с чужой речью на устах. Впереди стоит человек, которого позже назовут основателем русской государственности. Рюрик. С него принято начинать историю Руси. Так записал монах Нестор в 'Повести временных лет'. Так повторяли потом сотни книг и учебников. Но вот вопрос: а что было до него? Кто правил землями, куда Рюрика якобы 'призвали'? И почему об этих людях в главной русской летописи – почти ни слова? Нестор составил свой труд примерно в 1113 году. Между событиями, о которых он писал, и моментом, когда перо коснулось пергамента, прошло около двухсот пятидесяти лет. Четверть тысячелетия. За это время сменились поколения, сгорели архивы, исказились предания. И вот что важно: Нестор не был свободным исследователем. Он был монахом Киево-Печерского монастыря, работал при дворе киевских князей. А эти князья вели свой род именно от Рюрика. Подчеркнём: летописец служил потомкам того самого человека, с которого он начал ис

Зал притих. Не из вежливости – притих по-настоящему, как затихает лес перед грозой. Никулин стоял на сцене, уже немолодой, грузный, с тем самым лицом, от которого полстраны привыкло хохотать. Но сейчас он не шутил. Он рассказывал про войну. Юрий Никулин попал в армию в 1939 году – ему не было и восемнадцати. Повестка пришла осенью, и вместо института он оказался на Карельском перешейке. Советско-финляндская война встретила его морозом под сорок градусов и звуком, которого он раньше не слышал: сухим, коротким щелчком пули, ударившей в дерево рядом с головой. Потом финская кончилась. Но домой Никулин не вернулся. Через полтора года началась другая война – и она продлилась четыре года. Зенитная батарея под Ленинградом, бесконечные обстрелы, блокадная зима, когда от голода переставали чувствовать холод. Потом – наступление, Прибалтика, дороги, забитые сожжённой техникой. За шесть лет в армии он не получил ни одного тяжёлого ранения. Считал это чудом. Но то, что война с ним сделала, ранения