ИСТОРИИ О СЕМЬЕ И ЖИЗНИ

Галина Петровна стояла у окошка номер четыре и не понимала, что ей говорят. — Повторите, пожалуйста. Девушка в синем жилете вздохнула и развернула монитор чуть к ней. — Вклад у вас был продлён автоматически ещё в марте. А вот счёт, с которого вы платежи делаете, я не вижу. Галина Петровна, тут у вас поступления идут ежемесячно, это ваша пенсия, верно? — Верно. — А списания вот. Тут не ваши. Тут последняя операция от двенадцатого числа, четыре тысячи двести. Галина Петровна достала из сумки очки, нацепила их, наклонилась к экрану. Цифры стояли ровно, как солдаты в строю, и ни одна из них ей ни о чём не говорила. Двенадцатое число. Она была двенадцатого у Любы, пили чай с сушками. — Я не снимала, — сказала она тихо. — Возможно, супруг? — Я одна живу, — ответила Галина Петровна и почувствовала, как под пальто стало жарко. Домой она шла пешком, хотя обычно ездила на автобусе, — хотелось подумать. В голове всё не сходилось. Пенсия приходила, она снимала понемногу, аккуратно, в конверт откла

Лена стояла в дверях кухни и смотрела на квитанцию в своей руке. Странность была мелкой, почти незаметной: в графе «оплата» стояла сумма на две тысячи меньше той, что она переводила в прошлом месяце. Она перевела тринадцать тысяч — за свет, воду и вывоз мусора. В квитанции значилось одиннадцать. — Нина Сергеевна, а почему тут одиннадцать? Я же тринадцать отправляла. Мачеха не обернулась от плиты. Она помешивала что-то в кастрюле, и по кухне шёл запах укропа. — Значит, посчитала неверно. Бывает. — Я по счётчику считала. Тринадцать двести. — Лена, ну что ты как маленькая. — Нина наконец обернулась, вытерла руки о полотенце. — Разберёмся. Ты лучше вот что скажи: у тебя в комнате шкаф от стены отходит? Отец сидел за столом с чашкой чая и не поднимал глаз от телефона. Лена посмотрела на него. Отец поймал взгляд, коротко улыбнулся — мол, ничего страшного — и снова уткнулся в экран. Две тысячи. Мелочь. Но Лена платила свою долю пять лет, с тех пор как устроилась на работу после колледжа, и ни

Марина стояла в прихожей с конвертом в руках, когда Андрей вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Конверт был тонкий, но внутри лежала премия — двадцать три тысячи к зарплате, выданные сегодня в бухгалтерии к закрытию квартала. Марина уже прикинула: восемь тысяч отложить на поездку к отцу в Кострому, три — на зимнее пальто, остальное на текущее. — Что это? — Андрей кивнул на конверт. — Премию дали. Хочу к папе съездить, он что-то прихварывает последнее время, — Марина протянула конверт, чтобы показать, но Андрей забрал его целиком. — Ясно, — он сунул деньги в задний карман джинсов. — У нас же общий котёл. Чего ты мелочишься, как чужая? Марина хотела сказать, что она не мелочится, что она просто хочет увидеть отца, который живёт один в частном доме и в последний раз приезжал к ним год назад. Но Андрей уже развернулся и пошёл обратно на кухню, откуда тянуло жареным луком. За ужином он был в хорошем настроении. Разрезал курицу, накладывал ей на тарелку, говорил про бригаду, про нового

Нина Петровна услышала эти слова в тот самый момент, когда резала пирог с яблоками. Нож на секунду остановился, но она нашла в себе силы довести ломтик до конца, положила его на блюдце и пододвинула гостю. Руки не дрожали, только внутри что-то глухо отозвалось, будто где-то далеко упала тяжёлая книга. За окном была обычная суббота, вторая половина октября. Внучка Света сидела напротив, подперев щёку кулаком, и ждала, когда бабушка наконец нальёт чай. Двенадцать лет, косички, красная кофта, которую Нина связала ей ещё в прошлом году и которая уже стала коротка в рукавах. — Бабуль, ты чего? — спросила Света. — У тебя лицо как у нашей математички, когда Витька Синицын опять не сделал домашку. — Всё хорошо, — ответила Нина Петровна. — Пей, остынет. Людмила сидела напротив, положив локти на стол, как хозяйка, и улыбалась. Торт, который она принесла — магазинный, в прозрачной коробке с золотым бантом, — стоял нетронутым рядом с бабушкиным пирогом. Пирог был свой, с яблоками из сада на даче,

Квитанция лежала не на своём месте. Аня заметила это сразу, как только вошла на кухню: тонкий серый прямоугольник бумаги торчал из-под солонки, а все остальные счета Вера Степановна всегда складывала в папку на холодильнике, ровно, уголок к уголку. Аня взяла бумажку, чтобы переложить, и замерла. Получателем в графе стояла не фамилия отца — Игорь Петрович Шульгин, — а фамилия мачехи: Вера Степановна Гончарова. За воду. За тот самый счётчик, который Аня сама меняла прошлым летом. Она перечитала строку трижды. Потом положила квитанцию ровно туда, откуда взяла, под солонку, и включила чайник. — В этом месяце расход воды опять вырос, — сказала Вера Степановна, входя в кухню в халате. Она собрала волосы в пучок и села к столу, разворачивая газету, которую до неё читал отец. — Из-за лишнего человека, я так понимаю. Аня насыпала крупу в кастрюлю. — Я плачу половину, как договаривались. — Половину, — повторила Вера Степановна и усмехнулась, не поднимая глаз от газеты. — Половину она платит. Оте

Квитанция лежала не на своём месте. Аня заметила это сразу, как только вошла на кухню: тонкий серый прямоугольник бумаги торчал из-под солонки, а все остальные счета Вера Степановна всегда складывала в папку на холодильнике, ровно, уголок к уголку. Аня взяла бумажку, чтобы переложить, и замерла. Получателем в графе стояла не фамилия отца — Игорь Петрович Шульгин, — а фамилия мачехи: Вера Степановна Гончарова. За воду. За тот самый счётчик, который Аня сама меняла прошлым летом. Она перечитала строку трижды. Потом положила квитанцию ровно туда, откуда взяла, под солонку, и включила чайник. — В этом месяце расход воды опять вырос, — сказала Вера Степановна, входя в кухню в халате. Она собрала волосы в пучок и села к столу, разворачивая газету, которую до неё читал отец. — Из-за лишнего человека, я так понимаю. Аня насыпала крупу в кастрюлю. — Я плачу половину, как договаривались. — Половину, — повторила Вера Степановна и усмехнулась, не поднимая глаз от газеты. — Половину она платит. Оте

Кисель на плите начинал закипать, и Валентина Петровна убавила газ, чтобы не убежал. Краем глаза она видела, как на дне кастрюли поднимаются первые пузыри, и одновременно смотрела на квитанцию, лежавшую на столе поверх папки с документами. В графе «содержание жилья» стояла сумма, которая с прошлого месяца выросла почти на восемьсот рублей. Но не это её насторожило. Насторожило другое — в нижней строке квитанции мелким шрифтом значилось: «Перерасчёт с учётом зарегистрированных лиц: 1 человек». Один. Она сама. Ксюша была прописана здесь с рождения, и в квитанции её имя всегда стояло вторым. Валентина перечитала строку ещё раз, потом отложила бумагу и посмотрела в окно. За окном был обычный питерский двор колодцем, с тополем, который она видела уже тридцать лет. Ничего не изменилось. Но в квитанции что-то не сходилось, и это царапало, как заноза под ногтем. — Валя, ты кисель-то не сожги, — сказала Галина из-за двери. Соседка вошла на кухню в халате, повязанном поверх ночной рубашки, и пос

Галина Петровна стояла у плиты, когда в дверь позвонили. Суббота, половина одиннадцатого — она как раз ставила чайник. За окном моросил мелкий ноябрьский дождь, и в квартире было сумеречно, хотя утро давно перевалило за середину. — Мам, открой, это я! Она вытерла руки о полотенце и пошла в прихожую. Игорь вошёл шумно, принеся с собой запах мокрой кожи и бензина — он всегда пах автосервисом, даже в выходной. В руках пакет: молоко, батон, курица в вакууме, пачка печенья. — На, я купил, — он поставил пакет на тумбу и стал снимать куртку. — Куда? — На кухню неси. Чай будешь? — Буду. Мам, у меня разговор есть. Галина Петровна насторожилась. У сына был особый тон для таких разговоров — ровный, чуть покровительственный, будто он собирался объяснять ей что-то, чего она не поймёт. Так он говорил в прошлом году, когда предлагал ей переехать в комнату поменьше, «чтобы сдавать большую». Она налила чай, поставила перед ним сахарницу. Игорь сел, поболтал ложкой, посмотрел в окно. Потом сказал будто

Ника стояла у почтового ящика и вертела в руках квитанцию. Бумага была тонкая, сероватая, с расплывчатой печатью. Сумма — четыре тысячи восемьсот рублей. Она перевела взгляд на строчку под цифрой: «взнос на капитальный ремонт за март». И тут же, ниже, мелким шрифтом — назначение платежа и адрес. Всё сходилось. Только вот номер лицевого счёта был чужой. Она достала телефон и сверила с фотографией прошлой квитанции. Да, точно, не тот счёт. Прошлая была с её квартиры — комната в трёшке на Северной, где она выросла. А эта — на соседний дом, через дорогу. Ника ещё раз посмотрела на сумму. Ошибка на восемьдесят рублей. Адрес чужой. Она сунула бумажку в карман и пошла домой. Дома пахло жареной картошкой и ванильным печеньем. В коридоре стояли две пары женских сапог и кроссовки сорок второго размера. Костя, сын Анны, гонял мяч в коридоре, отбивая его от стены. Ника прошла мимо, не снимая куртки. — Ник, ты чего в обуви? — крикнула из кухни Анна. — Мы же договаривались. — Я на минуту. За стеной,

В субботу утром Нина Аркадьевна варила Соне кашу и раскладывала на кухонном столе квитанции. Три бумажки: свет, вода, вывоз мусора. Она складывала их стопкой, ровно, как когда-то в бухгалтерии складывала накладные, и краем глаза поглядывала на кастрюлю. Соня сидела напротив, листала телефон и отщипывала от булки. — Бабушка, у нас молоко кончилось, — сказала она не поднимая глаз. — Знаю, куплю. Нина Аркадьевна открыла кошелёк. Там лежало триста сорок рублей — две бумажки по сто и мелочь. Она помнила, что вчера было больше. Не сильно больше, но больше. Она перебрала монеты, будто от этого могло что-то измениться, и закрыла кошелёк. На лестничной площадке хлопнула дверь. Пришёл Денис, в куртке, с пакетом из магазина. — Мам, доброе утро, — он поставил пакет на стол, достал хлеб, сыр, пачку печенья для детей. — Слушай, у меня к тебе дело. — Говори. — Давай всё в один котёл, так проще, — сказал он и улыбнулся, будто предлагал что-то хорошее. — Твоя карта пусть лежит в ящике комода, в прихоже