Любит – не любит

Парадоксально, но чем сильнее мы стремимся к близости, тем изощреннее строим баррикады на пути к ней. Думается, проблема кроется не столько в отсутствии достойных кандидатов, сколько в ментальном багаже, который мы, словно ненужный бабушкин сервиз, тащим за собой из родительского дома. Этот набор ложных установок мешает увидеть реального человека за дымовой завесой идеализированных ожиданий. Мы выходим на рынок отношений не с открытым сердцем, а со списком требований, больше напоминающим техническое задание для робота, чем запрос на живое человеческое тепло. И, надо признать, эта стратегия ведет в тупик с пугающей неизбежностью. Одной из самых вредоносных идей является миф о «второй половинке». Поразительно, с какой настойчивостью люди ищут некий идеальный пазл, который должен совпасть с ними без малейшего зазора. Эрих Фромм, вероятно, назвал бы это проявлением инфантильности и неспособности к труду любви. Зрелость подсказывает, что здоровый союз возможен только между двумя цельными,

Есть определенный сорт мужского недоумения, которое граничило бы с комическим, если бы не было столь печальным. Речь идет о ситуации, когда благоверная, посетив несколько сеансов психотерапии, вдруг объявляет о намерении расторгнуть брак. Разумеется, первой реакцией оскорбленного супруга становится поиск виновного, и, как правило, палец обвинения немедленно указывает на специалиста. Мол, жил себе счастливый союз, пока этот «мозгоправ» не внушил женщине еретические мысли о свободе. Думается, есть нечто глубоко инфантильное в убеждении, что посторонний человек способен разрушить крепкий фундамент за пару часов разговоров, если только этот фундамент не состоял из гнилых досок и иллюзий. Фикция внезапности Давайте будем честны: слово «вдруг» в контексте развода — это фикция, утешительная ложь для тех, кто годами предпочитал игнорировать реальность. Внезапно, как гласит народная мудрость, происходят лишь роды у кошек, а распад семьи — это всегда результат длительной, порой многолетней эро

Есть нечто глубоко противоестественное, если не сказать патологическое, в зрелище взрослого мужчины, который не способен принять решение без оглядки на мамину реакцию. Мы привыкли умиляться родительской жертвенности, воспевать «святую материнскую любовь». Но если честно: иногда эта любовь напоминает не теплый плед, а смирительную рубашку. Термин «мама-вертолет», введенный еще в 60-х годах психологом Хаимом Гиноттом, описывает родителя, который нависает над ребенком, подобно боевой машине, готовой уничтожить любую проблему на подлете. Звучит как забота? Как бы не так. Современный психоанализ смотрит на это куда жестче: это акт скрытой агрессии. Это заявление: «Ты ничто, ты не выживешь без меня». И последствия такого воспитания, смею заверить, куда разрушительнее, чем синяки на коленках, от которых так старательно оберегают этих детей. Давайте препарируем внутренний мир человека, выросшего под лопастями этого вертолета. Первое, что бросается в глаза, — это тотальная, парализующая неувер

Поразительно, с какой легкостью мы готовы простить хама в трамвае или начальника-самодура, но превращаемся в безжалостных инквизиторов, стоит оступиться нашему партнеру. Мы не обижаемся на чужих — мы на них злимся, защищая свои границы. Но для близких у нас припасен особый вид пытки — вязкая, душная обида. Почему так происходит? Ответ может показаться циничным, но он честен: обида — это способ инфантильного контроля. Это попытка заставить взрослого человека рядом с вами обслуживать ваши неврозы. Когда вы дуете губы из-за немытой посуды, вы, по сути, регрессируете в состояние трехлетнего ребенка, требующего от «большого родителя» немедленного удовлетворения. И это не про любовь. Это про тревогу. Давайте начистоту: за каждой вашей обидой стоит не поступок партнера, а ваш собственный страх. Современная теория привязанности, развитая Мэри Эйнсворт и позже Сьюзан Джонсон, объясняет это блестяще. Хроническая обидчивость — это маркер тревожного типа привязанности. Внутри такого человека жив

Пифагор, этот античный мудрец, был чертовски прав, утверждая, что люди — единственные существа, способные собственноручно ковать свое несчастье с энтузиазмом, достойным лучшего применения. История одной моей клиентки — блестящее тому подтверждение. Представьте себе картину: пятилетний союз, построенный на доверии и радости, вдруг превращается в филиал ада на земле. И архитектором этого ада становится не злодей-изменник, а сама женщина, охваченная демоном ревности. Самое абсурдное в этой ситуации то, что изначально никаких реальных поводов для подозрений не было. Мужчина был верен. Но, наблюдая за распутным поведением его друзей, она вдруг решила, что и ее партнер теоретически может этого хотеть. И эта мысль, подобно вирусу, начала пожирать ее рассудок, превращая страх в самосбывающееся пророчество. Ревность — это не про любовь, как принято считать в дешевых романах. Это про власть и ужас перед неопределенностью. Современный психоанализ, от Мелани Кляйн до Жака Лакана, рассматривает п

Существует определенный сорт душевного самоистязания, который в нашем обществе принято стыдливо именовать «женской мудростью» или «преданностью». Думается, многим знакома эта ситуация: женщина, вполне состоявшаяся и неглупая, вдруг начинает растворяться в своем партнере. Она перестает быть автономным субъектом, превращаясь в функциональное дополнение супруга, фиксирующее малейшие колебания его настроения. «Я не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я», — признается на сеансе пациентка, и в этом признании слышится не столько любовь, сколько капитуляция. Если муж приходит домой с мрачной физиономией из-за проблем на службе, ее внутренний мир мгновенно рушится. Она впадает в панику, начинает суетиться, угождать, заглядывать в глаза, искренне полагая, что ответственность за его душевное равновесие лежит исключительно на ней. Это, смею заверить, не имеет ничего общего с близостью; это добровольное подчинение, якобы оправданное сохранением "семейного очага". Симптоматика этого состоян

Есть, пожалуй, нечто глубоко трогательное и одновременно отвратительное в том, с каким упорством многие из нас пытаются извлечь чувство собственной значимости из другого человека, словно это не живая личность, а банкомат, выдающий купюры любви по первому требованию. Лет шесть назад один проницательный друг, с которым нас связывали отношения, лишенные притворной вежливости, бросил фразу, которая могла бы показаться жестокой, если бы не была столь ослепительно точной: «Перестань любить себя о других. Ты трешься об них, как собака, в надежде, что это они тебя гладят, хотя на самом деле ты просто используешь их руки как чесалку». Думается, это наблюдение намекает на фундаментальный механизм, отравляющий жизнь не только невротичным юнцам, но и вполне состоявшимся взрослым. Мы привыкли считать, что выпрашивание любви — это удел слабых и неуверенных. Но что если взглянуть на это с другой стороны? Эрих Фромм наверняка сказал бы, что такая «жертвенность» есть завуалированная форма власти и кон

Честно сказать, утомительно раз за разом выслушивать очередную исповедь о "нормальном" детстве. Вы наверняка знаете этот жанр: никто не валялся под забором, отец исправно приносил зарплату, а мать, эта вечная хранительница очага, следила, чтобы накрахмаленные воротнички сияли белизной. И тем не менее, сидящий в кресле напротив человек с глазами побитой собаки не может понять, почему малейший успех вызывает у него панику, а пятнадцатиминутный отдых — невыносимое чувство вины. Мы привыкли искать корни зла в вопиющих безобразиях, в синяках и криках, но, смею вас заверить, тишина "приличных" домов травмирует психику ничуть не хуже, а порой и изощреннее, чем пьяный дебош. Давайте препарируем один весьма типичный случай, который принято стыдливо называть "умеренным потреблением". Глава семейства прикладывается к бутылке исключительно по выходным. Официальная версия гласит, что он "снимает стресс". Мать, поддерживая этот заговор молчания, шипит на детей: "Тише, папа устал, он зарабатывает н

Едва ли найдется в современном лексиконе понятие более сомнительное и оболганное, чем «романтическая любовь». Принято считать, что это чувство оправдывает любые эксцессы, однако стоит признать очевидное: под вывеской возвышенной привязанности часто скрывается обыкновенное стремление к доминированию и подавлению воли другого человека. Нам, видите ли, нравится обманываться, принимая невротическую зависимость за преданность, а тотальный контроль — за заботу. Но пора, наконец, назвать вещи своими именами. Разрушительные отношения имеют вполне конкретные признаки, и игнорировать их — значит проявлять преступную халатность по отношению к собственной психике. Начать следует с наиболее частого проявления неуважения, которое многие почему-то терпят годами. Речь идет о тотальном контроле. Партнер, требующий пароли от социальных сетей, отслеживающий геолокацию и устраивающий допросы по поводу каждого пропущенного вызова, вовсе не «волнуется за вас», как он любит утверждать. Это, разумеется, ло

Не будем тешить себя иллюзиями, что характер человека формируется под влиянием звезд, генетической лотереи или случайных встреч. Лев Выготский еще в начале прошлого века ткнул нас носом в очевидное: ребенок — это социальная губка. Он не изобретает себя заново, он жадно впитывает и присваивает извне те модели поведения, которые имеют несчастье демонстрировать его ближайшие родственники. Великий психолог утверждал: любая функция в развитии ребенка появляется на сцене дважды — сперва как коллективное действие, а затем как внутренний способ мышления. И если это «коллективное действие» в вашей гостиной напоминало сумасшедший дом, не удивляйтесь, что внутренний мир вашего отпрыска будет устроен по тем же кривым чертежам. Взгляните на механику типичной дисфункциональной семьи. В центре этого хаоса обычно царит мать, чья самооценка держится исключительно на ощущении собственной незаменимости. Эта женщина обычно не просто созависима, она — сидит на адреналиновых "качелях". Хронический стресс