Ларчик историй

Я вернулся домой на четыре дня раньше срока. Отпросился у вахтового начальника, добирался на перекладных, с одной сумкой — хотел сюрприз. Сюрприз вышел знатный. Только не у меня. Дверь своя, не заперта. Захожу — и встаю в проёме как вкопанный. Жена моя, Тамара, на коленях посреди гостиной, тряпкой возит по полу. А на диване, ноги на пуфик, развалились двое: сын мой Роман и его супруга Снежана. И невестка ей вслух, с выражением, что-то зачитывает — будто диктор по радио: — Так, дальше. Глажка рубашек строго с отпаривателем… Сумка у меня из руки — об пол. Грохнуло. Тамара дёрнулась, тряпку выронила. Меня, к слову, Виктором зовут. Пятьдесят восемь лет, всю жизнь на стройке, последние три года — вахтой под Новым Уренгоем, в вагончике на шестерых. Бетон месил, чтоб сыну на дом отложить. Договорились же: молодым отдельно, на соседнем участке поставим. Я и поехал. Кофе лишний раз себе не брал. И вот вернулся. — Пап? — Роман подскочил, голос сорвался. — Ты ж… ты ж в декабре только… Снежана гол

— Пап, ты принял лекарство? Каждый божий день, трижды, по часам. Не «как ты там», не «чего привезти». Только это. Голос у Кости ровный, заученный — будто он не отцу звонит, а ставит галочку в каком-то своём списке. И вот стою я на кухне с белой таблеткой на ладони, смотрю на неё — и до меня доходит. Ясно так, будто опись на свет поднял. Выпью сейчас — и всё. Конец мне. Я в тот день первый раз в жизни соврал родному сыну. Сказал — принял. А сам не принял. И, видать, только тем и спасся. Вы не поверите, но слово «забота» иногда звучит куда страшнее открытой угрозы. Это я в шестьдесят пять лет узнал. На своей шкуре. Сорок лет я просидел в городском архиве. Сначала младшим, потом и хозяином всего этого бумажного царства. Я фактам привык доверять. Датам, описям, сухой строчке формуляра. Документ, он, знаете, в глаза не улыбается, а за пазухой камня не держит. Это вам не люди. А после того как схоронил Нину, мою Ниночку, я в эту бумажную тишину и вовсе зарылся с головой. Там мир оставался по

Руки. Я эти руки до сих пор помню — как они вцепились мне в плечи, под лопатки, и поволокли к двери. — Совсем из ума выжил, дед, — сипел мне в затылок Руслан, муж моей старшей. И выталкивал меня за порог. Не из чужого подъезда — из моей квартиры. Четыре комнаты, центр Екатеринбурга, я за неё горбом платил. Да чем я только за неё не платил. Я оказался на лестничной клетке в одних тапках и рубашке. Смотрел на дверь, которую сам когда-то ставил. А Лариса, дочь моя, стояла за спиной у этого Руслана и кивала. Просто кивала. Я ничего не сказал. Мужики моего разлива выучили простую вещь: достоинство защищают делом, а не глоткой. Аркадий Тимофеевич меня зовут, Гончаров. Семьдесят пять лет. И вот стою я под собственной дверью, на коврике, который ещё Вера покупала, и понимаю — дома у меня больше нет. Вы-то меня сейчас слушаете, поди, в тепле, у себя. Напишите потом, откуда вы, из какого города. А я тогда стоял на коврике и ещё не знал, на что они пойдут дальше. Думал — ну, поругались, бывает. К

Заглушил я мотор — и из машины не вышел. Сидел, ключ из зажигания не вынул, держался за руль и смотрел. Два дня назад, когда я в Тамбов уезжал, тут стояла стена. Пшеница в пояс, тугая, зелёная, в самый налив пошла. А сейчас передо мной лежала падаль. Вся, от лесополосы до лесополосы — бурая, прибитая к земле, как будто кипятком ошпарили да так и кинули. Меня Захаром зовут, Ильичом по-уличному. Пятьдесят восемь, фермер, тут же родился, тут и помру. Руки вот эти от земли не отмываются — въелась она, чёрная, под ногти. Всякое за жизнь видал. Такого — нет. Вы садитесь, в общем. Расскажу, как было, без утайки — будто мы с вами на моей кухне за столом. И черканите в комментариях, из какого города или села читаете: кто отзовётся, у того, говорят, картошка дважды родит. Бабка одна проверяла. А дальше — слушайте. Потому что то, что было дальше, у нормального человека в голове не помещается. Я ведь в область не гулять ездил. В банке был, отсрочку вымаливал. Сидит управляющий в галстуке, бумажки

Визг шин по гравию — я аж присел. Отошёл-то всего на пару шагов в кусты, по нужде. Обернулся — а машина уже разворачивается, пыль столбом. — Костя! — кричу. — Сынок, ты куда?! А он мне под ноги — рюкзак. Брезентовый, заводской ещё, с собой брал. Хлопнула дверца, мотор взвыл, и нет его. Только пыль оседает да кузнечики в степи стрекочут, будто ничего и не было. Двести вёрст от дома. Лесополоса, трасса где-то там, за деревьями. А я посреди этой разбитой колеи — один. Сын. Единственный. Которого я из пипетки выкармливал, по цеху на руках таскал. Взял да и выбросил на обочину. Как щенка надоевшего. Меня Павлом Игнатьевичем звать. На заводе нашем сорок лет отбухал слесарем — там все Игнатич да Игнатич, по отчеству. Шестьдесят пять весной стукнуло. Думал — вот она, пенсия. Поживу тихо, сыном порадуюсь. А вышло, видите, как. Городок у нас маленький, Лиманск, степной, до Азовского моря двести с лишним. Все друг друга знают. А вы откуда меня читаете? Черкните внизу, из каких краёв, — хоть знать

Запах газа я теперь чую за версту. Стоит закрыть глаза — и он опять у меня в горле, липкий, холодный. С той ночи и чую. Проснулся я тогда как от тычка под рёбра. Темно, тихо, а в носу — газ. Тоня рядом спит, дышит ровно, ничего не чует. А плита на кухне — я как добрёл, так и обмер. Все четыре конфорки настежь. Все четыре. Шипят в темноту, луна по ним блестит. И не успел я к окну кинуться — в кухню влетели дети. Будто за дверью стояли, ждали. Витька — первый, сразу к форточкам, нараспашку: — Папа! Это мать! Опять она! Она нас всех тут чуть не уморила! А Оля сзади, в халате, руки к лицу: — Отравились бы все, господи… Стою я между шипящей плитой и распахнутым окном, октябрьский ветер мне в спину, а в голове одно колотится: «Это мать». Это они про мою Тоню. Про женщину, с которой я сорок шесть лет. Вы небось уже и сами киваете: дело, мол, стариковское, деменция, чего ж ты хотел, дед. А вы мою Тоню не знали. Меня, кстати, Пётр Ильич зовут. Шестьдесят восемь мне. Полвека я в нашем краю агрон

Снотворное у меня кончилось в самую глухую ночь — когда от лекарств во рту пересыхает так, что язык к нёбу липнет. Потянулся к тумбочке за баночкой, а она лёгкая, пустая. Потряс — ни одной таблетки. Сам, дурак, забыл купить. Думал — завтра. Встал, накинул халат, побрёл на кухню. Может, валерьянка где завалялась, хоть что-нибудь. И тут я её увидел. Тонкую полоску света под дверью моего кабинета. Понимаете, какая штука. Человеку шестьдесят, он сорок лет читал студентам фармакологию, заслуженный, на пенсии, после микроинфаркта — и вот этот человек стоит босиком в тёмном коридоре собственной квартиры, за вешалкой, и боится дохнуть. Как вор. В своём же доме. Я тогда ещё не знал, насколько недалёк был от правды. За дверью шептались. Два голоса. Жена моя, Зина, — та, что десять минут назад ровно дышала рядом со мной в спальне. И второй — её сын от первого брака, Тимур. Тридцать пять лет балбесу. Что он делает у меня в кабинете в полночь? Я не стал стучать. Просто нажал на ручку. Они стояли сп

Вот вам сразу скажу, чтоб потом не возвращаться: бабу свою я нашёл сам. Не сваты, не приложение, не «подруга познакомила». Сам подошёл, сам взял номерок. Это я к чему — чтоб вы потом, когда дослушаете до конца, не думали, что меня, как телёнка, на верёвочке охомутали и в стойло поставили. Не так всё было. Я взрослый мужик, сорок семь мне, два развода за спиной. Соображаю не хуже вашего. Просто и на старуху, как говорится, бывает проруха — а в чём моя проруха вышла, сейчас расскажу. Своё дело у меня небольшое — грузоперевозки. Начинал с одной «газели» лет двадцать назад, сейчас парк, база за городом, водилы, диспетчер, всё по уму. Мотаюсь постоянно сам — то сам в рейс, то по объектам, дома бываю наскоками. Это вы запомните, пригодится. А теперь смотрите. Сорок семь мне уже. Ну кого в этом возрасте искать? Двадцатилетних студенток? Пробовал. Не моё — мне с ними и поговорить не о чем, скучно, как с табуреткой. Значит, все-таки плюс-минус ровесница. А ровесницы на юге у нас почти все "с п

Пятьдесят один год мужику, а он стоит в темноте, в платяном шкафу, в комнате собственного сына, и боится лишний раз вздохнуть. Это я. Дышу нафталином и пылью и жду, когда в два часа ночи в комнату войдёт моя жена. Что она с восьмилетним пацаном делает по ночам, я хочу увидеть сам. Иначе мне никто не поверит. Я бы и сам себе не поверил. Здравствуйте. Звать меня Николай. Расскажу вам то, чего никому ещё не рассказывал, — может, кому поможет не проморгать то, что я сам чуть не проморгал. Человек я простой, всю жизнь за баранкой. Последние лет пятнадцать — на хлебокомбинате «Колос», у нас в Ольховске. Ночной развоз: пока город спит, вожу по магазинам горячий хлеб. Под утро — домой, спать до обеда. Вечером встал, поужинали, с Гришкой уроки поглядел — и снова на смену. Дом для меня всегда был местом, где тебя ждут. Так я думал. Гришка у нас поздний. Лет пятнадцать детей не было, уж рукой махнули — а тут под сорок Бог дал. Шумный рос, как сто китайцев: то солдатиков по ковру выстроит, то с ко

В три часа ночи я сидел на кухне и читал письмо от покойника. Казённый шрифт, польские марки в углу, герб какой-то. А под текстом — фамилия, которую я двадцать лет учился не вспоминать. Глеб. Мой сын. Зовут меня Николай Петрович. Шестьдесят пять стукнуло по весне. Старики, они время не по годам меряют, а по тому, сколько друзей на кладбище уже. У меня там много. И вот, оказалось, ещё больше. Сразу скажу, чтоб не думали, будто я плакаться вас собрал. Я этого сына двадцать лет назад из жизни вычеркнул. Своими руками. И камень ему на кладбище поставил, рядом с матерью, без даты. Знаете, как хоронят того, кто пропал и не нашёлся? А ты сидишь и точно знаешь — нет его. Двадцать лет знал. А оказалось, ни черта я не знал. Но это я вперёд забежал. Давайте по порядку, иначе не поймёте. Руки у меня были, не побоюсь, золотые. «Петрович, ты не чинишь — ты воскрешаешь», — клиенты говорили. Была у нас своя мастерская, «Поршень», в Новороссийске, у самого порта. Я был руки. А голова — Аркадий, шурин,