Ларчик историй

Снотворное у меня кончилось в самую глухую ночь — когда от лекарств во рту пересыхает так, что язык к нёбу липнет. Потянулся к тумбочке за баночкой, а она лёгкая, пустая. Потряс — ни одной таблетки. Сам, дурак, забыл купить. Думал — завтра. Встал, накинул халат, побрёл на кухню. Может, валерьянка где завалялась, хоть что-нибудь. И тут я её увидел. Тонкую полоску света под дверью моего кабинета. Понимаете, какая штука. Человеку шестьдесят, он сорок лет читал студентам фармакологию, заслуженный, на пенсии, после микроинфаркта — и вот этот человек стоит босиком в тёмном коридоре собственной квартиры, за вешалкой, и боится дохнуть. Как вор. В своём же доме. Я тогда ещё не знал, насколько недалёк был от правды. За дверью шептались. Два голоса. Жена моя, Зина, — та, что десять минут назад ровно дышала рядом со мной в спальне. И второй — её сын от первого брака, Тимур. Тридцать пять лет балбесу. Что он делает у меня в кабинете в полночь? Я не стал стучать. Просто нажал на ручку. Они стояли сп

Вот вам сразу скажу, чтоб потом не возвращаться: бабу свою я нашёл сам. Не сваты, не приложение, не «подруга познакомила». Сам подошёл, сам взял номерок. Это я к чему — чтоб вы потом, когда дослушаете до конца, не думали, что меня, как телёнка, на верёвочке охомутали и в стойло поставили. Не так всё было. Я взрослый мужик, сорок семь мне, два развода за спиной. Соображаю не хуже вашего. Просто и на старуху, как говорится, бывает проруха — а в чём моя проруха вышла, сейчас расскажу. Своё дело у меня небольшое — грузоперевозки. Начинал с одной «газели» лет двадцать назад, сейчас парк, база за городом, водилы, диспетчер, всё по уму. Мотаюсь постоянно сам — то сам в рейс, то по объектам, дома бываю наскоками. Это вы запомните, пригодится. А теперь смотрите. Сорок семь мне уже. Ну кого в этом возрасте искать? Двадцатилетних студенток? Пробовал. Не моё — мне с ними и поговорить не о чем, скучно, как с табуреткой. Значит, все-таки плюс-минус ровесница. А ровесницы на юге у нас почти все "с п

Пятьдесят один год мужику, а он стоит в темноте, в платяном шкафу, в комнате собственного сына, и боится лишний раз вздохнуть. Это я. Дышу нафталином и пылью и жду, когда в два часа ночи в комнату войдёт моя жена. Что она с восьмилетним пацаном делает по ночам, я хочу увидеть сам. Иначе мне никто не поверит. Я бы и сам себе не поверил. Здравствуйте. Звать меня Николай. Расскажу вам то, чего никому ещё не рассказывал, — может, кому поможет не проморгать то, что я сам чуть не проморгал. Человек я простой, всю жизнь за баранкой. Последние лет пятнадцать — на хлебокомбинате «Колос», у нас в Ольховске. Ночной развоз: пока город спит, вожу по магазинам горячий хлеб. Под утро — домой, спать до обеда. Вечером встал, поужинали, с Гришкой уроки поглядел — и снова на смену. Дом для меня всегда был местом, где тебя ждут. Так я думал. Гришка у нас поздний. Лет пятнадцать детей не было, уж рукой махнули — а тут под сорок Бог дал. Шумный рос, как сто китайцев: то солдатиков по ковру выстроит, то с ко

В три часа ночи я сидел на кухне и читал письмо от покойника. Казённый шрифт, польские марки в углу, герб какой-то. А под текстом — фамилия, которую я двадцать лет учился не вспоминать. Глеб. Мой сын. Зовут меня Николай Петрович. Шестьдесят пять стукнуло по весне. Старики, они время не по годам меряют, а по тому, сколько друзей на кладбище уже. У меня там много. И вот, оказалось, ещё больше. Сразу скажу, чтоб не думали, будто я плакаться вас собрал. Я этого сына двадцать лет назад из жизни вычеркнул. Своими руками. И камень ему на кладбище поставил, рядом с матерью, без даты. Знаете, как хоронят того, кто пропал и не нашёлся? А ты сидишь и точно знаешь — нет его. Двадцать лет знал. А оказалось, ни черта я не знал. Но это я вперёд забежал. Давайте по порядку, иначе не поймёте. Руки у меня были, не побоюсь, золотые. «Петрович, ты не чинишь — ты воскрешаешь», — клиенты говорили. Была у нас своя мастерская, «Поршень», в Новороссийске, у самого порта. Я был руки. А голова — Аркадий, шурин,

Деньги он бросил практически мне в лицо, веером. Пять тысяч одной бумажкой, потом ещё, и ещё — все легли на скатерть с тёщиной вышивкой, поверх вышитых васильков. Зять мой стоял посреди комнаты, поправлял манжету — рубашка такая, что я за неё две пенсии отдам, — и смотрел озверело не в глаза мне, а куда-то на переносицу. — Я ведь вашу дочь по-хорошему просил! — сказал он. — Не втягивать родителей в наши финансы. Раз не понимает — придётся вам лично объяснить. Это, Павел Захарович, моё дело потому что! И вы, наверное, уже чуете, что не совсем у нас с зятем-то хорошие отношения. Тогда думал — ну, нахамил пижон раз, бывает. А это только самая верхушка айсберга была! Павел я, служивый, тридцать лет звали меня Захарычем — покуда был я прапорщиком. Склад ГСМ держал, солярку, ведомости. Место тёплое, но требует понимания! Не даром ведь все эти анекдоты про прапорщиков. Нет среди нас случаных людей! А я человек к учёту приученный: пришло — ушло, всё сходилось чтобы. А тут стоит зять, Артур Вад

Я зятя своего люблю. Вот честно — как родного. Скажу даже больше: как сына. Парень золотой, и Лизка моя с ним светится так, какой я её лет десять не видел. И в этом весь ужас. Потому что в груди у него — слышите меня? — бьётся сердце моего Стёпы. Того самого, которого я схоронил восемнадцать лет назад. Тогда я ещё не знал, что именно он, будущий мой зять, и втянет меня в самую дикую дурь, какую я за всю жизнь сотворил. А кто я такой — да это вы по ходу поймёте. Сёма я, Семён Петрович. Стою на Центральном, овощи-фрукты, точка моя у третьего входа, восемнадцать лет на одном пятаке. Раньше баранку крутил, дальнобоем мотался, спину, правда надорвал, не можешь в стороне стоять на погрузке-разгрузке, потом всё, не разогнуться. А продавец — он, знаете, как доктор: насквозь человека видит. Кто врёт, кто не договаривает, у кого в кармане пусто, а он хорохорится — я с порога считываю. Себя вот не считал. Дома, на своей кухне, три месяца в упор глядел — и не видел. Но это я вперёд забежал. Беда у

Место на Серафимовском я уже присмотрел, хорошее, у самой дорожки. Врач говорит — неделя мне осталась, ну край две. Да, такие дела неважные. Голос был спокойный, деловой. Будто человек про дачу рассуждает или про плитку в ванную. Я его узнал сразу, ещё не сообразив толком, где лежу и почему. Первый звук, что до меня пробился, — не писк прибора, не шарканье в коридоре, а вот эти самые слова. Я попробовал открыть глаза. Не вышло, веки будто прихватило клеем. Попробовал сглотнуть — а во рту сухо, язык как наждачка. А голос всё чётче и ясней. — …не дай бог старый протянет дольше — у нас деньги на клинику кончатся. Но не переживай, не протянет, Эль. Доктор Зорин поможет. А батя что, батя всё равно уже овощ, чего ты дёргаешься-то. Доктор Зорин? Овощ? Я лежал и слушал, как мой единственный сын прикидывает, сколько мне ещё осталось коптить белый свет. Зовут меня Аркадий. Шестьдесят два года мне, и в ту минуту я был мешком костей на дорогой койке в частной клинике на Крестовском, а родной сын с

Меня зовут Андрей. И сразу оговорюсь: эта история, по сути, не про меня. Она про моего отчима Виктора. Виктор вошёл в нашу жизнь, когда мне было девять. Мать привела его в квартиру однажды вечером — плечистый, неразговорчивый мужик из той породы, что роняет три слова за час, но успевает за это время починить полдома. Работал мастером на стройке. Ладони — как лопаты, жёсткие, в трещинах, а голос — тихий, ровный, будто он всё время боялся, что кто-нибудь рядом вздрогнет от громкого звука. Я прикипел к нему почти мгновенно. Родной отец испарился, когда мне не исполнилось и трёх, и оставил после себя ровно две вещи: фамилию в моём паспорте и вечный повод для матери всю жизнь повторять, какие все мужики сволочи. Виктор без лишних слов встал на то место, которое родной отец так и не удосужился занять. Показывал, как сменить прокладку в кране, как держать молоток, чтобы не отбить себе пальцы, как развести костёр с одной спички в сырую погоду. А когда в шестом классе меня уделали в драке и рас

Добрый день, друзья. Давно читаю канал вместе с вами и наконец созрел рассказать автору одну свою личную историю. Можно сказать из моей практики. Вдруг кому-то послужит уроком, а кого-то просто развеселит. Для начала представлюсь: зовут меня Андрей, по профессии — клинический психолог, работаю в обычной районной поликлинике. Кабинет — крошечный, метров шесть от силы: стул, рабочий стол, кушетка у стены, а над ней — мой университетский диплом в деревянной рамке, у нас так заведено, все вешают. Приём веду с восьми утра до шести вечера, хотя на деле засиживаюсь куда дольше: тревожные расстройства, панические атаки, семейные кризисы, затяжные депрессии — народ заходит, усаживается напротив и вываливает то, о чём не способен заговорить ни с супругом, ни с родителями, ни с ближайшими друзьями, а я выслушиваю, покачиваю головой и направляю беседу нужными вопросами. Профессия тихая, денег приносит немного, но мне на жизнь хватает. А парадокс вот в чём: чужие иллюзии и самообман я распутываю за

Артём остановил машину напротив здания, адрес которого Виктория переслала ему вчера вечером. Надо же, всего два свидания — и она уже звала к себе на домашний ужин: обещала свечи, блюда собственного приготовления, тихий романтический вечер на двоих. «Хочу, чтобы мы наконец узнали друг друга без ресторанной суеты», — написала она и украсила сообщение тройкой алых сердечек. Здание встретило его фасадом обшарпанной панельной пятиэтажки из числа тех, что поднимали ещё в брежневскую эпоху и с тех пор ни разу по-человечески не реставрировали. По фасаду расползались проплешины голого бетона, куски облицовки крошились и сыпались на ржавый козырёк парадной. В подъезде стоял тяжёлый запах сырости, ступени были засыпаны окурками, стены пестрели надписями из-под фломастеров. Артём нахмурился. Странно. Ещё позавчера Виктория с нескрываемой гордостью расписывала «собственное жильё в только что сданной новостройке, с ремонтом по индивидуальному проекту»... Может, напутал с координатами? Нет — перепров