Ольга М.(автор историй)

— Ирочка, ну что ты сидишь как неродная? Дай мне свою банковскую карту, я сама закажу продукты на неделю. Ты всё равно не умеешь выбирать нормальное мясо, — Галина Петровна протянула руку через стол и требовательно пошевелила пальцами. Я поставила на разделочную доску недорезанный кабачок и медленно вытерла руки кухонным полотенцем. За моей спиной шестилетняя Варя старательно раскрашивала жирафа в альбоме, высунув кончик языка от усердия. Восковой мелок скрипел по бумаге — единственный нормальный звук в этой кухне. — Бабуля, а жирафы бывают розовые? — спросила Варя, не поднимая головы. — Бывают, если художник так решил, — ответила свекровь, не отводя от меня требовательного взгляда. Её пальцы продолжали шевелиться в воздухе, как будто она подзывала бездомную кошку. — Так что, Ира? Карту дашь или мне у Серёжи попросить? Мой муж Сергей стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку. Он жевал яблоко и смотрел в телефон. Услышав своё имя, поднял глаза и пожал плечами — мол, ну мам,

— Мам, а почему дядя Лёша опять кричал в телефон? Сонька стояла в дверном проёме кухни, прижимая к груди плюшевого зайца с оторванным ухом. Ей было шесть, и она обладала феноменальной способностью появляться именно в тот момент, когда взрослые разговоры становились по-настоящему взрослыми. — Он не кричал, солнце. Он просто громко разговаривал. Иди мой руки, сейчас будем ужинать. Я поставила кастрюлю с макаронами на подставку и сняла фартук. Руки пахли чесноком и укропом, на разделочной доске лежал недорезанный огурец, а из коридора доносился голос моего мужа Алексея, который разговаривал по телефону уже сорок минут. Я не слышала деталей, но интонация была знакомая — та самая бархатная, виноватая, которую он использовал исключительно в разговорах со своей матерью, Ниной Сергеевной. Я десять лет работаю администратором частной стоматологической клиники. Четыре врача, два ассистента, поток в шестьдесят пациентов ежедневно — и вся эта система держится на мне. Мой рабочий день — это непре

— Люда, а правда, что твоя невестка Вадика одними макаронами кормит? — Зинаида Петровна приподняла брови и наклонилась через стол, точно подслушивала государственную тайну. Людмила Георгиевна аккуратно промокнула губы салфеткой, обвела взглядом подруг — Зинаиду, Галину и Нелли — и негромко, но с таким достоинством, будто зачитывала приговор, ответила: — Хуже, девочки. Хуже. Вчера заглянула — на столе тарелка спагетти и всё. Даже без подливки. Мой сын худеет на глазах. Галина сочувственно покачала головой. Нелли поджала губы. А Зинаида уже открыла рот для следующего вопроса, но тут дверь кухни тихо скрипнула, и все четверо замолчали. Марина стояла в дверном проёме с пакетом продуктов в руках. Она всё слышала. Марина и Вадим познакомились семь лет назад, в Калуге, на самом обыкновенном дне рождения общих знакомых. Маринке тогда было тридцать два, Вадиму — тридцать пять. Она работала бухгалтером в строительной фирме «Гранит-Строй», он — инженером на приборостроительном заводе. Оба развед

— Гена, — она положила четыре паспорта веером на кухонный стол. Как вещдоки на планёрке. — Ты Кудрявцев, Самойлов, Бережной или Тихонов? Ржавчина с подвального замка въелась в ладонь — рыжая полоса наискосок, от большого пальца к запястью. Вера потёрла руку о джинсы. Не сошла. Геннадий стоял у холодильника с открытой бутылкой кефира. Кефир медленно стекал по горлышку на пол — белая капля на сером линолеуме. Он не замечал. — Ты рылась в моих вещах? — голос ровный. Даже слишком ровный. — В подвале, — сказала Вера. — За лыжами Тёмки. Коробка из-под бананов. «Ecuador», восемнадцать с половиной килограмм. Он молчал. Три секунды. Пять. Семь. — Это рабочее, — он потянулся к паспортам. Вера накрыла их ладонью. Той самой, со ржавчиной. — Не трогай. Тринадцать лет и два месяца назад Верочка Скворцова стояла в очереди за кофе на вокзале в Костроме. Поезд до Москвы задерживали на сорок минут, кофейный автомат жевал её последнюю пятидесятирублёвку, и кто-то за спиной сказал: — Он мятые не берёт. Во

Ключ царапнул подушечку безымянного пальца — мелко, остро, как бумажный порез. Вера вытащила его из внутреннего кармана Олеговой куртки и подняла к лампе. Цилиндровый. Перфорированный. Новый — ни единой потёртости на гребне. Бирка пустая. — Олег. Это от чего? Он не обернулся. Намазывал масло на хлеб — ровным слоем, до самых краёв, как всегда. — Какой ключ? — Из внутреннего кармана. Я куртку в стирку закидываю. — А-а. Рабочий. На объекте замки меняли. Вера двенадцать лет продавала квартиры. Она отличала ключ от строительного объекта — с цементной крошкой в бороздках, с пылью на ушке, с замятым гребнем — от ключа, которым пользуются. Этот был чистый. Гладкий. Домашний. Она положила его на полку в прихожей. Рядом с их связкой. — Ладно, — сказала она. Палец саднил. Она прижала царапину к бедру и пошла загружать машинку. Двенадцать лет назад Олег ждал её у подъезда с тюльпанами. Четыре штуки, семьдесят рублей — с лотка у Восточного рынка. Он пах дешёвым одеколоном «Лаванда» и стройкой — бе

— Кристиночка, а конфеты-то где? — Зинаида Павловна обвела глазами стол и медленно опустила чайную ложечку. — Вазочка хрустальная... Всегда ведь стояла. С «Мишкой косолапым», с «Белочкой». А сейчас что — печенье овсяное? Кристина обернулась от плиты, прижимая к груди полотенце. — Мам, давайте я вам чайку налью, потом поговорим, хорошо? — Потом, — повторила Зинаида Павловна и отодвинула чашку. Медленно так, с достоинством. — Конфеты убрали, а разговор — потом. Ясненько. Артём, сидевший рядом, оторвался от телефона. — Мам, ну ты чего начинаешь... — Ничего, Тёмочка. Ничего. Пей свой чай. Зинаида Павловна сложила руки на коленях, выпрямила спину и уставилась в окно. На щеках проступил румянец — не от жары, а от обиды, что подкатила к горлу и встала там, не проглотить. А ведь когда-то всё было совсем по-другому. Зинаида Павловна — Зиночка, как звал её покойный Пётр Николаевич — выросла в Костроме, на тихой улочке за рекой Костромой, в районе, который местные называли «Заречье». Отец работа

— Вот она! Вот она, воровка! — Зинаида Матвеевна ткнула пальцем прямо в лицо Полине, и голос её, тонкий и срывающийся, разнёсся по всему залу сберкассы. — Невестка мою пенсию забирает! Каждый месяц! Обчищает старуху! Полина замерла с сумкой в руках. Она только зашла оплатить коммуналку — и вот, пожалуйста. — Зинаида Матвеевна, — тихо начала она, чувствуя, как щёки заливает жар, — давайте не здесь… — А где?! — свекровь шагнула вперёд, прижимая к груди потрёпанную сберкнижку. — Дома ты мне рот затыкаешь, так хоть тут люди услышат! Граждане! Она у меня пенсию снимает! Двенадцать тысяч — как корова языком! Очередь — три старушки и мужчина в кепке — уставилась на Полину. Кто-то сочувственно покачал головой. Кто-то — осуждающе. А ведь всё начиналось так хорошо. Ну, или почти хорошо. Полина приехала в Кинешму восемь лет назад, в двадцать четыре года. Приехала из Костромы — устроилась фельдшером в городскую поликлинику. Город маленький, тихий, Волга рядом, набережная с липами. Ей понравилось с

— Вон тот дом, зелёная крыша, видите? Его Нинка построила. Одна. Ну, то есть не совсем одна — помогали, конечно, — но всё равно: придумала, выкопала, подняла. Мать-одиночка с двумя детьми. Три года строила. Руками. Зоя Ильинична стояла у калитки, кутаясь в пуховый платок, и говорила с такой гордостью, будто это она сама клала фундамент. — Все думали — блажь. Я, честно, тоже думала. А Нинка взяла и сделала. Вот поди ж ты. Почтальонша Рита, которой адресовалась эта речь, кивала и поглядывала на дом — небольшой, одноэтажный, обшитый светлым сайдингом, с зелёной металлочерепицей и крылечком в три ступеньки. Скромный. Аккуратный. Обычный, если не знать историю. Но Зоя Ильинична знала. И рассказывала — охотно, подробно, с теми деталями, которые только соседка может помнить. Нина Васильевна Громова — тридцать шесть лет, рост метр шестьдесят два, руки маленькие, но жилистые, в вечных мозолях. Родилась в деревне Кубенское под Вологдой, выросла в городе, окончила строительный техникум и устроила

— Андрюш, нотариус подтвердил. Подпись поддельная. Не моя. Даже близко не моя. Андрей стоял посреди кухни с кружкой в руке и смотрел на жену так, будто она заговорила на китайском. Маришка протянула ему заключение — два листа, скреплённые печатью нотариальной конторы Бестужева на Красноармейском проспекте. — Подожди... Какая подпись? Какая доверенность? О чём ты? — О той доверенности, по которой твоя мать получила доступ к моему счёту. К счёту, куда мне бабушка Рая перевела деньги от продажи квартиры. Триста восемьдесят тысяч, Андрей. И на счету осталось сорок две. Кружка в руках Андрея дрогнула. Чай плеснул на запястье, но он даже не заметил. — Мама?.. Не может быть. Ты ошибаешься. — Я тоже так думала. Полгода думала, что ошибаюсь. Познакомились они в Туле, шесть лет назад, на самом обычном дне рождения. У подруги Светки был юбилей — тридцатник, и она сняла банкетный зал при кафе «Старая пристань» у набережной Упы. Маришка пришла после смены — она работала фармацевтом в аптеке на про

— Мам, а папа сказал, что ты его выгнала, потому что тебе другой мужчина нужен был, — Кирюша швырнул рюкзак на пол в прихожей и прошёл мимо кухни, даже не повернув головы. Вера стояла у плиты с половником над кастрюлей рассольника. Рука замерла. Внутри что-то оборвалось — резко, как бельевая верёвка на морозе. — Что ты сказал? — Ну что слышала, — Кирюша уже стоял в дверях своей комнаты, и голос его был нехороший, чужой. — Папа говорит, мы могли бы нормальной семьёй жить. Если б не ты. За спиной брата стояла Полинка — одиннадцатилетняя, худенькая, с косичкой набок. Прижимала к себе плюшевого зайца, которого не выпускала с пяти лет, и смотрела на мать так, как смотрят дети, которые хотят верить обоим родителям сразу, но понимают — не получается. Вера встретила Глеба в Костроме двадцать лет назад. Ей было двадцать два, ему — двадцать шесть. Подруга Люська затащила на день рождения к какому-то знакомому, в маленькую квартиру на улице Советской, где на кухне дымился шашлык, а из колонки иг