Маргарита Солоницына

Мы с Денисом решили соврать друзьям и знакомым, что уехали на новогодние праздники в Карелию, сняли домик в лесу, и связи там не будет. А сами просто выключили телефоны, задернули плотные шторы в нашей съемной однушке и выдохнули. Мы были выжаты как два лимона. Денис работал автомехаником, и весь декабрь люди словно с ума посходили — меняли масло, чинили печки, другой разный ремонт. Он возвращался домой в десятом часу вечера с черными от мазута руками. Я работала администратором в сетевой стоматологии, где перед Новым годом все судорожно пытались долечить зубы. У нас висели два кредита, поэтому мы брали все возможные подработки. — Слушай, Вик, а давай даже горячее греть не будем? — Денис лежал на разобранном диване в спортивных штанах и ел оливье прямо из хрустального салатника. — Будем есть холодное. И спать. Я хочу спать так, чтобы забыть, как меня зовут. Я сидела рядом по-турецки, чистила мандарин и смеялась. — Согласна. Никакой готовки. Никаких гостей. И никаких разговоров о семье

В тот вечер я пересчитывала квитанции за квартиру. Привычка, оставшаяся с девяностых — всё должно быть в ажуре, копейка к копейке. На кухонном столе стояла банка с заначкой. Я банкам не доверяю, предпочитаю наличку. Я копила на протезирование. Зубы — дело дорогое, а в пятьдесят пять надеяться, кроме как на свои отложенные, не на кого. Чайник на плите зафыркал, выпуская струю пара. В этот момент в замке повернулся ключ. Катя. У неё были свои ключи, и она пользовалась ими без стеснения, даже теперь, когда вышла замуж. — Мам, ты дома? — голос дочери звучал как-то чересчур вкрадчиво. Я вздохнула. Когда Катя говорит таким тоном, это обычно означает, что мне сейчас предстоит расстаться либо с покоем, либо с деньгами. — Дома, Катюш. Проходи, чай пить будем, — отозвалась я, прикрывая банку с деньгами газетой. Не из жадности, а просто… так спокойнее. Катя вошла на кухню, скинула модную курточку на стул и села напротив. Вид у неё был такой, будто на её хрупких плечах держатся все проблемы челов

Я стояла перед большим зеркалом в прихожей и не могла перестать улыбаться. На мне была шуба. Короткая, до середины бедра, из поперечной норки цвета «колотый лед». Она была невероятно легкой, мех блестел под светом тусклой лампочки, а воротник-стойка мягко щекотал шею. Мне исполнилось пятьдесят лет. И это была первая в моей жизни по-настоящему дорогая, роскошная вещь, которую я купила сама себе. Я копила на нее полтора года, откладывая с каждой зарплаты медсестры. Я повернулась правым боком. Потом левым. Сунула руки в глубокие карманы. Господи, какая же я в ней красивая. Спина сама собой выпрямилась. Я представила, как пойду в ней в театр. Или в хороший ресторан — я там была всего два раза в жизни, на корпоративах. В замке повернулся ключ. Дверь открылась, и в прихожую ввалилась моя двадцатилетняя дочь Арина. Она сбросила с плеча тяжелый рюкзак, стянула шапку и замерла. — Ого! — Арина округлила глаза. — Мам, это что? — Шубка, — я счастливо рассмеялась, покрутившись перед ней. — Представ

— На, полюбуйся на своего бывшего принца, — подруга сунула мне под нос экран смартфона. — Идеальный муж, отец года. Смотри, как он старается. На фотографии был Максим. В дорогих льняных шортах и брендовом поло он стоял на огромной открытой террасе загородного дома. В одной руке он держал лейку для цветов, из которой заботливо поливал какие-то пышные орхидеи, а другой рукой придерживал за плечо мальчишку лет шести. Подпись под фото гласила: «Мои любимые мужчины на хозяйстве. Без них я как без рук!». Автором поста была Виктория. Владелица сети интерьерных салонов и трех модных кофеен в центре города. — Старается, — кивнула я, возвращая Даше телефон. — Еще бы ему не стараться. С такой должности не увольняются по собственному желанию. Когда мы познакомились с Максимом три года назад, мне казалось, что я вытянула счастливый билет. Мне было тридцать, я работала ведущим экономистом в крупной компании. У меня была своя, хоть и купленная наполовину с помощью отца, просторная квартира с отличным

Мы женаты двенадцать лет. И последние три месяца мы жили как соседи по коммуналке. Я домыла посуду, вытерла мокрые руки о передник, обернулась и посмотрела на него. Паша листал ленту в телефоне, не поднимая глаз от экрана. Лицо у него было серое, уставшее. — Борщ не пересолен? — спросила я, просто чтобы нарушить эту звенящую тишину. — Нормально, — ответил он, даже не кивнув. — Паш, у нас кран в ванной подтекает. Я просила еще во вторник посмотреть. — Завтра посмотрю, Ир. Я устал. Он доел, отнес тарелку в раковину, сказал дежурное «спасибо» и ушел в гостиную к телевизору. Я осталась стоять посреди кухни. В груди привычно сжался тугой, холодный комок. «Он меня больше не любит», — эта мысль билась в голове каждый вечер. Из нашей жизни ушло всё: случайные объятия в коридоре, разговоры перед сном, сообщения в течение дня. Он перестал замечать, как я выгляжу. Он приходил с работы, ел, молчал и ложился спать. Я пыталась выяснить причину. Я начала вести себя как следователь на допросе: лезла к

Звонок в дверь раздался в начале десятого вечера. Я как раз досматривал какой-то сериал, лениво ковыряя вилкой остывшую яичницу. Я подошел к двери, посмотрел в глазок. На лестничной клетке, переминаясь с ноги на ногу, стоял пожилой мужчина в потертой куртке. В руках он держал плотный черный пакет. Я щелкнул замком и приоткрыл дверь, не снимая цепочки. — Вы к кому? — спросил я. Мужчина поднял голову. У него были глубокие морщины, седая щетина и глаза, которые я видел каждый раз, когда смотрел в зеркало во время бритья. Серо-голубые, с легким прищуром. — Здравствуй, Денис, — его голос был хриплым, с надрывом. — Пустишь? Я замер. Мозг отказывался складывать пазл, хотя ответ лежал на поверхности. Мне было пять лет, когда мой отец, Виктор, собрал спортивную сумку, сказал маме: «Я скоро» и вышел из нашей хрущевки. Он не вернулся ни вечером, ни через месяц. Мама тогда плакала ночами на кухне, а потом вычеркнула его из нашей жизни. «Твой отец променял нас на свободу, Денис. Мы ему не нужны», —

— Ленусь, я клянусь, это последний раз, — его бархатный, убаюкивающий баритон лился из динамика. — Ты же знаешь, как я хочу к тебе. Как я устал от этого дурдома. Но у Оксаны опять обострение. Она вчера снова грозилась таблеток наглотаться, если я уйду. Врач сказал, сейчас категорически нельзя поднимать тему развода, у нее психика на грани. Дай мне еще пару месяцев. До осени. Я всё решу. — До осени, Вадим, — ровно повторила я. — А год назад было «до Нового года». А три года назад — «пока младший не пойдет в школу». — Лен, ну ты же умная женщина! — в его голосе появились нотки легкого, контролируемого раздражения. — Ты же понимаешь ситуацию. Мы с ней чужие люди. Мы спим в разных комнатах уже пять лет. Я там просто как банкомат и сиделка. Моя настоящая жизнь — только с тобой. Потерпи немножко. Завтра приеду, привезу тебе те французские духи, которые ты хотела. Я сбросила вызов. Положила телефон на стол. Шесть лет. Мне тридцать четыре года, из которых шесть я потратила на человека, который

Я достала из духовки противень с мясом по-французски. По кухне поплыл густой, одуряющий запах запеченного сыра, чеснока и свиной вырезки. Точно такой, как мой муж Олег любил все пятнадцать лет нашего брака. Хлопнула входная дверь. Я вытерла руки вафельным полотенцем и пошла в коридор. Олег разувался. На нем была новая, непривычно узкая рубашка, обтягивающая живот, который он в последнее время усиленно втягивал. Вместо привычного запаха улицы и сигарет от него пахло дорогим древесным парфюмом. — Ужинать будешь? — спросила я, забирая у него пиджак. — Мясо только испеклось. Олег поморщился, словно я предложила ему съесть лягушку. — Вер, ну какое мясо по-французски на ночь? Это же чистый холестерин и майонез. Я не буду. — В смысле не будешь? — я удивленно посмотрела на него. — Это же твое любимое. — Было любимым. Мне сорок четыре года, Вера. Метаболизм уже не тот. Я купил абонемент в фитнес-клуб. Буду сушиться, приводить себя в форму. Надо питаться правильно, а не забивать сосуды твоей кар

Я стояла у чужого забора из металлической сетки, вцепившись пальцами в холодные ячейки, и смотрела на цветущую вишню. Ветер дул мне в лицо, принося сладкий, дурманящий запах той самой вишни. Там, за забором, на зеленом, идеально подстриженном газоне стояла деревянная беседка. А над ней раскинуло свои ветви огромное старое дерево. Под деревом сидела женщина. Она пила чай из фарфоровой чашки и улыбалась. Я отпустила сетку. К горлу подкатил удушливый ком, что мне было больно сглатывать. Это должна была быть моя вишня. Мой сад. Моя жизнь. Но я сама, своими собственными руками, выбросила всё это на помойку. Десять лет назад мне исполнилось сорок пять. Дети выросли, разъехались, мы с мужем Славой остались вдвоем в нашей двухкомнатной квартире. И во мне вдруг проснулась страшная, щемящая тоска по земле. Мне до одури хотелось свой маленький клочок земли. Сажать цветы, трогать теплую почву, пить чай по утрам на крыльце. Денег у нас было немного. Слава работал водителем, я — диспетчером в логист

— Ты меня вообще любишь? — спросила я тогда в третий раз за вечер. Андрей оторвался от ноутбука. — Марин, мы же это уже обсуждали. — Обсуждали — это не ответ. Он закрыл крышку медленно, будто давая себе паузу. — Люблю. Иначе я бы здесь не сидел. Мне нужно было больше. Слова, подтверждения, восторг. Хотелось, чтобы он смотрел так, как в самом начале — будто я чудо. А в начале так и было. Мы познакомились на дне рождения моей подруги. Он смеялся громко, рассказывал истории, потом вдруг повернулся ко мне: — А вы всегда так серьёзно слушаете или только меня? — Только вас, — ответила я тогда. Он писал первым. Приезжал без предупреждения с пирожными. Мог в девять вечера сказать: — Собирайся, поедем к реке. Там сейчас закат сумасшедший. Я тогда не сомневалась ни секунды. Он брал меня за руку сам. Обнимал, когда переходили дорогу. Писал: «Скучаю». И вот в какой-то момент я испугалась. Испугалась, что это закончится. — Ты не позвонил сегодня днём, — сказала я однажды. — Был на встрече, — споко