Маргарита Солоницына

Я не заметила, когда это началось. Наверное — давно. Может, лет десять назад, может, пятнадцать. Постепенно, по капле, по слову. Я стала разговаривать с Володей так, как не стала бы разговаривать ни с кем другим. Не грубо — нет. Не матом, не криком. Хуже. Я стала разговаривать с ним с раздражением. С той интонацией, от которой человек уменьшается. Не замечаешь — а она есть. В каждой фразе, в каждом ответе, в каждом вздохе. Он говорит: «Оля, давай сегодня в кино?» Я: «Какое кино, Володя. У меня стирка, готовка, завтра на работу рано вставать. Некогда мне по кино ходить.» Не «давай в другой раз». Не «сегодня не могу, но идея хорошая». А — «какое кино». С вздохом. С интонацией, которая говорит: ты что, не видишь, как я занята? Ты что, маленький? Кино ему. Взрослый мужик — а кино хочет. Он говорит: «Таня, я суп сварил. Попробуй.» Я пробую. И вместо «вкусно» — «Пересолил. И картошка разварилась. Сколько раз говорила — не мешай часто.» Суп. Мужчина в пятьдесят три года встал к плите, сварил

С Игорем мы прожили шестнадцать лет. Двое детей — Даша и Кирилл. Он — прораб на стройке, я — менеджер в транспортной компании. Оба работаем, оба зарабатываем. Только в нашей семье всегда было так: «Я глава семьи» — это его любимая фраза. С первого года брака. Куда едем в отпуск — он решает. Какую школу Даше — он решает. Какой ремонт, какую мебель, какой телевизор — он. Я могла предложить, могла попросить, могла аргументировать — но последнее слово всегда было за ним. Первые годы я спорила. Потом устала. Потом — научилась обходить. Находила варианты, подсовывала нужный, и Игорь «решал». Все довольны: он — глава, я — серый кардинал. Шестнадцать лет это работало. До машины. Машину я купила сама. Несколько лет копила с зарплаты — по десять, по пятнадцать тысяч. Без салонного маникюра, без новой одежды, без кофе на вынос. У Игоря то машина есть. Его. На которой он ездит на стройку, к друзьям, на рыбалку. А я — на автобусе. С двумя детьми, с пакетами, с орущим Кириллом, который ненавидел мар

Мы сидели вечером — я и Кристина. Внучка Алиса спала в соседней комнате. Зять Паша уехал к друзьям. Тихо, тепло, уютно. Я привезла пирожков — с капустой и с яйцом, Кристинины любимые. Она ела, хвалила, потом замолчала. Смотрела в окно, крутила чашку. Я знаю эту паузу. Когда дочь молчит и крутит что-то в руках — значит, думает. Значит, скажет что-то важное. Или неприятное. Или и то, и другое. — Мам, я хочу поговорить. Серьёзно. — Давай. — Я хожу к психологу. Уже полгода. — Зачем? — вырвалось у меня. Не потому что против — потому что испугалась. Психолог — значит, что-то не так. Значит, болит что-то, что я не вижу. — Потому что мне нужно разобраться. С собой. С тревогой. С тем, почему я постоянно чувствую, что недостаточно хороша. — Кристин, ты прекрасная. У тебя работа, семья, Алиска... — Мам, подожди. Дай договорить. Я замолчала. Хотя внутри уже всё сжалось — как перед уколом, когда знаешь, что будет больно, но не знаешь насколько. — Мы с психологом много говорим про детство. Про то, к

С Надеждой мы работали вместе. Не близко — в одном здании, разные отделы. Здоровались в коридоре, болтали в столовой за обедом, иногда курили на крыльце. Обычное рабочее знакомство — не дружба, не вражда. Так, «привет-пока». Знала я о ней немного: разведённая, живёт с матерью, характер сложный. Коллеги говорили: «Надежда — женщина непростая.» Я не вникала. Мало ли что люди говорят. У каждого свои тараканы. В начале октября она позвонила мне в девять вечера. Голос — дрожащий, на грани истерики: — Света, мне нужна помощь. Мама выгнала. Мне некуда идти. Можно у тебя переночевать? Два дня, максимум три. Пока не найду комнату. Два дня. Максимум три. Человек в беде, голос трясётся, слёзы в трубке. Что я скажу — нет? Не скажу. Потому что нормальный человек не скажет «нет», когда другой человек плачет и просит о помощи. — Приезжай, — сказала я. Она приехала через двадцать минут. Стоит на пороге — глаза красные, нос распухший, в руках — маленькая сумка. Жалкая, несчастная. Я впустила, налила ча

Бабушка Клава вышла замуж в девятнадцать. Он — Григорий — был старше на шесть лет, работал на железной дороге, крепкий, видный. Бабушка была маленькая, тихая, с толстой косой и руками, которые умели всё: шить, стирать, готовить из ничего. Поженились в тридцать восьмом. Мама родилась в тридцать девятом. Дядя Петя — в сорок первом. В июне сорок первого — за три дня до войны. Григория не призвали — бронь, железная дорога, стратегическое значение. Он остался в тылу. Работал, получал паёк. По меркам военного времени — жили нормально. Не голодали. Крыша над головой была. А в сорок третьем — ушёл. К другой женщине. Маме — четыре лет, Пете — два, бабушке — двадцать четыре. Не на фронт ушёл — к другой. Шла война, люди гибли миллионами, женщины тянули детей одни, голодали, выживали, ждали — а он ушёл. Не погиб, не пропал без вести. Просто собрал вещи и переехал через три улицы. К Зинаиде. Молодой, бездетной, весёлой. Бабушка не плакала. Мама говорила — ни разу не видела, чтобы бабушка плакала. Н

Нас двое. Я — старшая, Витя — на четыре года младше. Росли обычно — дрались, мирились, делили велосипед и родительское внимание. Мама работала на швейной фабрике, папа — водителем. Не богатые, не бедные — нормальные. Суп из курицы по воскресеньям, отпуск на даче, школьная форма — одна на год, береги. Витя был маминым любимчиком. Не потому что лучше — потому что младший. И мальчик. Мама из тех женщин, для которых сын — это солнце, а дочь — это «поможешь по хозяйству». Я не обижалась. Привыкла. Когда тебе с четырех лет говорят: «ты старшая, ты справишься» — начинаешь справляться. Другого варианта нет... Брат вырос. Женился. Переехал в Москву. Хорошая работа, нормальная зарплата, жена Инна — городская, ухоженная, с маникюром и мнением по любому поводу. Двое детей — мальчик и девочка. Я осталась в Ярославле. Замужем, двое детей, работа бухгалтером. Рядом с мамой. Рядом — ключевое слово. Потому что «рядом» — это не просто география. Это — ответственность. Папа умер, когда маме было шестьдес

Двадцать два года вместе. Двое детей, квартира, дача, отпуска в Анапе. Обычная жизнь. Не идеальная, но наша. Или так мне казалось... Олег пришёл с работы в четверг. Обычный четверг — я готовила ужин. Он сел на кухне. Не стал есть. Посмотрел на меня — и я поняла: сейчас будет что-то, после чего ужин уже не важен. — Галя, нам надо поговорить. Эта фраза... Ни одна хорошая новость в истории не начиналась с «нам надо поговорить». — Я ухожу. Олег не сказал: «Я полюбил другую.» Не сказал: «Прости, так вышло.» Не сказал даже: «Мне плохо, я запутался.» Всё это было бы больно — но честно. С честной болью можно жить. Он сказал другое... — Галя, ты двадцать лет давила на меня. Ты не воспринимала меня как личность. Ты мешала мне развиваться. Я чувствовал, что задыхаюсь рядом с тобой. Мне нужно пространство. Мне нужно расти. И...ты перестала за собой следить. Давила. Не воспринимала. Мешала. Задыхался... Двадцать два года. Я стирала его рубашки, готовила ему ужины, растила его детей, ездила к его ма

Володя всю жизнь работал. Сразу после техникума — на заводе, слесарем. Потом — бригадиром. Потом — мастером участка. Тридцать восемь лет на одном предприятии, без единого прогула. Не потому что фанатик — потому что так устроен. Утро — подъём в шесть, завтрак, заводская проходная. Вечер — дом, ужин, телевизор, сон. Суббота — гараж или дача. Воскресенье — отдых, но тоже с делом: починить, прибить, подкрутить. Он был как часы. Надёжный, точный, предсказуемый. Я всегда знала, где он, что делает, когда вернётся. Не потому что контролировала — потому что Володя сам так жил. По расписанию, по графику, по внутреннему распорядку, который ему никто не навязывал. Он его создал сам — и жил в нём, как в скафандре. Мне иногда казалось: убери работу — и Володя не будет знать, кто он. Но я гнала эту мысль, потому что зачем думать о плохом? Работа никуда не денется. Завод стоит с пятидесятых годов, простоит ещё сто лет. Завод — простоял. А Володю — проводили. В шестьдесят три года, красиво, с грамотой,

В молодости я любил готовить. Не просто любил — горел. Мама вспоминала, что я с детства крутился на кухне: подавал ей лук, мешал тесто, тёр морковь. В четырнадцать — сам сварил борщ. Мама попробовала, замерла и сказала: «Андрюша, это шедевр!» К двадцати я готовил лучше мамы. Она не обижалась — гордилась. Говорила соседкам: «Мой Андрей — повар от Бога. Ему бы в ресторан, а не на завод.» Я работал на заводе — наладчиком, сменный график. А готовка — для души. Для мамы. Для праздников. Мамины праздники — это отдельная история. Каждый Новый год, каждое 8 Марта, каждый день рождения — двадцать (или около того) человек. Родня, соседи, мамины подруги. И я — главный на кухне. Не мама — я. С утра начинал. Салаты — три вида минимум. Горячее — мясо по-французски, рулет с грибами или курица, фаршированная черносливом, — мамин любимый рецепт, который я довёл до совершенства. Пирог — обязательно. Закуски: канапе, фаршированные яйца. Нарезка — красивая, веером, как в ресторане. И холодец — с вечера. К

Нас у мамы двое. Я и Катя — на три года младше. Мы росли как все сёстры — дрались за куклы, делили комнату, она обзывала меня "дура", а я ее за это била. Но при этом — были близкими. По-настоящему. Я заплетала ей косички перед школой. Она ждала меня с тренировки, чтобы вместе идти домой. Катя всегда была красивее. Это не обида — факт. Я — обычная: русые волосы, серые глаза, нормальная фигура. Не уродина, но в толпе не заметишь. А Катя — яркая. Тёмные волосы, зелёные глаза, тонкая, длинноногая. Из тех, на кого оборачиваются на улице. Из тех, кому всё легко — улыбнулась, и мир прогнулся. Я не завидовала. Честно. Привыкла. Когда живёшь рядом с красивым человеком всю жизнь — это как жить рядом с морем. Ну, море и море. Красивое. А ты — берег. Не хуже, не лучше — просто другое. С Димой мы познакомились, когда мне было двадцать четыре. Общие друзья, шашлыки на даче, он сидел напротив и смеялся над моими шутками. Не красавец — обычный парень, программист, в очках, с неровной улыбкой. Но умны