За закрытой дверью | Без прикрас

Лидия Аркадьевна положила сушку на блюдце, осторожно, двумя пальцами, как кладут на стол что-то очень хрупкое. Поднялась. Одёрнула кофту. И, не сказав ни слова, ушла в комнату для гостей. Щёлкнул замок. Наталья осталась на кухне с чайником в руках. Пар тянулся к потолку, чай в стаканах остывал, а на блюдце лежала сушка с маком, тёмная и твёрдая, как речная галька. — Мам, — в дверях появилась Маша и стянула с уха наушник. — Бабушка что, заперлась? — Похоже на то. — А что ты ей дала? — Чай. И сушки. — Какие сушки? — Маша подошла к столу, взяла ту, что лежала на блюдце, и стукнула о столешницу. Раздался звук, будто в дерево вбили гвоздь. — Мам, ими стекло можно бить. Они же с ноября в шкафу лежат! Наталья хотела сказать, что бабушка сама просила ничего не готовить. Что она всего лишь выполнила просьбу, дословно, буква в букву. Но слова застряли где-то внутри. Потому что она вдруг вспомнила лицо свекрови в тот миг, когда та повертела сушку в пальцах. Это был не гнев. Гнев Наталья за шестн

— Колье вышло дороже моей первой машины! Зато Светка визжала от счастья так, что соседи в стену стучали! Голос мужа пробивался сквозь приоткрытую створку гаража, и Галина застыла на пороге с термосом в руках. Суп ещё грел ладони сквозь полотенце. Она варила его с шести утра, потому что Виктор с друзьями с рассвета возился с чьей-то «Нивой» и, как всегда, ничего не ел. Дружный мужской хохот ударил по ушам. Кто-то присвистнул. — Витя, ты даёшь! — узнала она густой бас Николая, который тридцать лет сидел за их праздничным столом. — И сколько ж на это ушло? — Всё, что на дачу копили, до копейки! — Муж говорил с той весёлой хрипотцой, которую Галина не слышала уже лет десять. — А что, один раз живём! Такая женщина, мужики, такая женщина... Она медленно опустила глаза. На полотенце расплылось тёмное пятно, крышка термоса съехала набок, а она даже не заметила. Дача. Веранда с резными столбиками, о которой Галина мечтала с тех пор, как продала мамину комнату на Фрунзенской и положила деньги н

Ключ вошёл в замок наполовину и упёрся. Татьяна повернула его вправо, потом влево, потянула дверь на себя. Ничего. Ключ, которым она одиннадцать лет открывала эту дверь, стал чужим кусочком металла в её ладони. На площадке пахло жареным луком. Пакет с продуктами оттягивал руку. Она посмотрела на знакомую царапину у порога, которую когда-то оставили санки маленькой Полины, и нажала на звонок. За дверью зашаркали тапки, звякнула цепочка. На пороге стояла Инна в Танином домашнем халате, с полотенцем на голове. — Ой, Танечка, ты уже с работы! — Инна всплеснула руками. — Я хотела тебя предупредить, но совсем закрутилась. Замок пришлось поменять. Я свои ключи где-то обронила, а вдруг кто-нибудь найдёт и придёт сюда? Мне так неудобно, что не спросила. Ты же не сердишься? Татьяна смотрела на ромашку, вышитую на кармане халата. Этот халат ей когда-то привезла мама, и никому другому она его не отдавала. — Мой ключ не подходит, — ровно сказала она. — Серёжа тебе новый отдаст, — беспечно ответила

– Квартирантку? В нашу комнату? – Денис положил вилку так, что она звякнула о край тарелки. – Мам, ты в своём уме? – В свою комнату, – сказала я. – И не квартирантку, а Лизу. Первый курс медколледжа, из Советска. Дочка знакомой нашей Людмилы из регистратуры. Заезжает первого октября. Пирог с капустой я пекла с утра, к их приезду. Тёма успел умять два куска, Соня ковыряла третий пальцем, а невестка сидела с таким лицом, будто я предложила сдать внуков в аренду. – Какая ещё Лиза. Там же вещи. – Вот про вещи я и говорю. У вас месяц. До двадцать четвёртого сентября всё ваше надо забрать. Кристина посмотрела на мужа. Муж посмотрел в окно. Тёма под шумок стянул четвёртый кусок. – А лыжи? – сказал наконец Денис. – Тёма через год в мои влезет. – Вот через год и заберёшь. К себе. Двенадцать лет эта комната стояла складом. Денис съехал, когда женился, Оксана через два года – к Роме на Филейку. Сначала оставили по паре коробок «на время», потом лыжи, потом компьютер, который жалко выбрасывать, он

– Ты её на мясо сдала? Скажи честно, Оль. На мясо? Андрей стоял посреди пустого хлева с двумя алюминиевыми бидонами в руках. Бидоны были чистые, Карина всегда отмывала их до блеска, этого у неё не отнять. – Не на мясо, – сказала я. – Михайлову в Тимохино. Живая она, доится. Всё с ней хорошо. – А меня спросить? – А тебя зачем? Он поставил бидоны на пол. Медленно, чтобы не громыхнули. Хлев без коровы пах странно. Не навозом даже, а пылью и мышами, как сарай, куда годами никто не заходит. Хотя Ночку увели всего два дня назад, в четверг. – Это ты отца уговорила, – сказал брат. Не спросил, а сказал. – Сама доить устала, вот и уговорила. – Я, – ответила я. – И правильно сделала. Уговорила бы раньше, если б знала, что он в пять утра на мокрой доске поскользнётся. В начале апреля отец упал прямо здесь, у кормушки. Сломал руку в запястье. Хорошо, что я в то утро пришла пораньше за сливками: у меня был заказ на свадебный торт в три яруса. Услышала, как он зовёт. Негромко звал, между прочим. Стес

– А он здесь не живёт, – сказала Кристина и придержала дверь ногой, чтобы кошка не выскочила на площадку. – Уже недели три как. Я стояла с пакетом. В пакете, в пластиковой коробочке, лежал отцовский нижний протез. Я зубной техник, сама его делала позапрошлой весной, а в воскресенье отец отдал его мне с трещиной и с таким лицом, будто извинялся. Починила за вечер. Приехала вернуть. – Как не живёт? А где он? – В гаражах. В сторожке. Из комнаты заорала Ева. Невестка обернулась на крик и поморщилась. – Лариса, давайте потом, а? Денис вечером будет, с ним и говорите. И закрыла дверь. Не хлопнула, нет. Аккуратно так закрыла, на два оборота. Кооператив «Рассвет» я знаю с детства. За железной дорогой три ряда боксов, ворота выкрашены кто во что горазд, а в начале второго ряда – будка из белого кирпича с одним окном. Отец сторожил там ночами последние пять лет. Говорил, для души и к пенсии прибавка. Открыл он мне в трениках и в клетчатой рубашке, которую мама брала ему ещё на рынке у вокзала. Б

– Рыжих у нас в роду не было, Инна. Ни одного. Я узнавала. Свекровь сказала это мне в спину, пока я вытирала Тёму после ванны. Полотенце с утёнком, мокрые пятки, кудри торчком, медные, как новая кастрюля. Сын выкручивался и требовал ещё купаться. Выпрямилась. Повернулась. – У кого узнавали, Нина Аркадьевна? – У тётки своей. У двоюродных. Не было, говорю. Ни у нас, Коробовых, ни у Лапиных. Лапины – это родня покойного свёкра. Значит, обзвонила и их. Выходит, целую неделю кто-то в Тотьме обсуждал цвет волос моего ребёнка. – А вы сейчас на что намекаете? – я поставила Тёму на коврик. – Скажите прямо, я не обижусь. Мне правда интересно. – Ни на что я не намекаю. Просто говорю. – Тогда просто не говорите. Она поджала губы и ушла на кухню греметь кастрюлями. Роман стоял в коридоре с телефоном у уха и делал вид, что обсуждает с клиентом комплектацию кроссовера. Клиент, судя по всему, молчал уже минуты три. – Рома. Иди сюда. Пришёл. Посмотрел на меня, на мать в дверях кухни, на сына. – Мам, ну

– Мам, ну ты ж не лежачая. Костыли дали – значит, по квартире сама. Это Глеб сказал в машине, когда вёз меня из больницы. В моей машине. Сиденье он давно переставил под себя, радио переключил на какую-то станцию, где всё время смеются, а под ногами у меня перекатывался пластмассовый динозавр. Зелёный, с отгрызенным хвостом. – Глеб, у меня четвёртый этаж без лифта. Хлеб мне кто принесёт? – Доставка есть. Мам, я правда не могу каждый день. У меня смены до восьми, Оксана одна с двумя, у Соньки опять сопли. – Я не прошу каждый день. Через день. На полчаса. Ты от меня в десяти минутах. – На машине в десяти, – сказал он и зачем-то глянул в зеркало, хотя сзади никто не ехал. – Давай сиделку найдём. Я половину оплачу. Сиделку. Мне пятьдесят восемь, я больше тридцати лет подшиваю и перешиваю чужие брюки в ателье у рынка, а мне сиделку. Лодыжку я сломала в первых числах февраля на ледяной ступеньке у собственного подъезда. Неделю пролежала в травматологии, поставили пластину, хирург сказал, что

– Надя, ты только не обижайся. Долю я на тебя оформлять не буду. Ни сейчас, ни потом. Свекровь сказала это, не поднимая головы от грядки. Стояла на коленке на старом резиновом коврике, втыкала в землю рассаду перца, и тон у неё был такой, будто она сообщала, что огурцы сажать ещё рано. Я поставила лейку на дорожку. Вода плеснула на кроссовок. – Как это не будете? Нина Аркадьевна, мы договаривались. Год прошёл, как вы и хотели. – Прошёл, – согласилась она. – Вот я за год и подумала. От мангала тянуло дымом. Паша с Денисом, мужем Кристины, спорили про угли, дети гоняли по участку мяч. Первое мая, солнце, у соседей за забором бубнило радио. Самое время, чтобы тебе такое сказали. Дом мы покупали прошлой весной. Четыре миллиона: два миллиона четыреста – свекровины, от продажи гаража покойного свёкра и её накоплений, миллион шестьсот – мои, переводом на её счёт, с пометкой «на покупку дачи». Продавали наследники, и Нина Аркадьевна тогда сама сказала: запишем пока на меня, подождём год, чтоб

– Ты так смело носишь это платье на своей большой фигуре, – сказала свекровь и поставила передо мной тарелку с холодцом. Громко сказала. Чтобы Денис услышал из коридора. Я как раз раскладывала по блюду пирожки с капустой. Руки в масле, платье новое, изумрудное, с запахом. Сама шила две недели по вечерам. – Это вы сейчас о чём, Римма Германовна? – Я вытерла пальцы о салфетку. – Скажите прямо, я не обижусь. – Прямо? – Она поджала губы. – Прямо тебе худеть надо, Оксана, а не платья себе шить. Сорок четыре года, а уже одышка на третьем этаже. Одышки у меня не было. Был пакет с тортом в одной руке, сумка с подарком в другой и четвёртый этаж, а не третий. Но спорить про этажи я не стала. – У меня нормальные анализы, – сказала я. – И платье мне нравится. Не нравится вам – не смотрите. – Мне не нравится, что ты себя запустила. И Денису не нравится, он просто молчит. Денис в этот момент вошёл на кухню с бутылкой минералки и сделал вид, что ищет открывалку. Искал долго. В ящике, где она лежала