Проза Софьи Крайней

– Сапоги убери свои, натоптала. Тамара Ивановна несла мои сапоги к двери двумя пальцами, за голенища, на вытянутой руке. Я только зашла. С куртки текло на коврик, волосы прилипли ко лбу, и в правом ботинке хлюпало ещё с остановки. Смена в школьной столовой у меня кончается в девять. Последний автобус от школы уходит без десяти десять, а от нашей остановки до дома два километра. Через посёлок, мимо гаражей, где фонарь горит через один. Я хожу там четыре года. – Олег, вставай, отвези меня, – сказала она сыну. – Темно уже. Машина стояла прямо под окном. Серая «Гранта», куплена в апреле двадцать второго. Олег снял ключи с крючка, и подковка на брелоке стукнула о косяк. Я сама её тогда выбрала в салоне, за триста рублей, на счастье. – Мам, может, я Марину заодно встречать буду? – сказал он. Ей сказал, не мне. – А чего её встречать? Ноги есть. Не сахарная, не растает. Вот это «не растает» я потом слышала всё лето. С мая по октябрь свекровь ездит на дачу два раза в неделю. Шестьдесят километр

Ключ повернулся в замке в шесть сорок утра. Я как раз ставила чайник и уже знала, кто это. Ключ от нашей квартиры Тамара Игнатьевна получила пять лет назад, на всякий случай, чтобы поливать цветы, если мы уедем. Уехали мы за эти годы один раз, на три дня в Анапу. Ключ остался у неё. – Спишь ещё? – она прошла в кухню, не разувшись. – А Ванечка мой некормленый. В пакете у неё были судки. Всегда одни и те же, с крышкой в горошек: котлеты, суп, тушёная капуста. Иван спал в комнате, отвернувшись к стене. Ивану сорок три года. – Тамара Игнатьевна, у него в холодильнике плов со вчера. – Плов, – она поставила пакет на стол. – Мужику горячее нужно, а не вчерашнее. Три года. В феврале двадцать третьего его сократили с автобазы, и с тех пор он дома. Первые полгода я молчала: человеку тяжело, пусть отдышится. Потом стала спрашивать осторожно. Потом перестала спрашивать вообще. Я встаю в пять сорок. Аптека на Комсомольской, пятнадцать смен в месяц по двенадцать часов, и ещё воскресенья – мою полы в

– Скажи ей, что мы дома. Игорь держал телефон экраном ко мне, а на плече у него висела дорожная сумка. Звонок ещё шёл. Я застегнула второй ботинок и выпрямилась. – Таня, ну она же расстроится. Расстроится. За девять лет в этой квартире я выучила это слово наизусть. Тамара Викторовна звонит каждый вечер ровно в девять. По будням голосом, а по воскресеньям обязательно с видео. И видео нужно не затем, чтобы посмотреть на сына. По видео видна кухня. Плита, шторы, календарь с котятами над столом. Кухня на месте – значит, и мы на месте. А была суббота, четырнадцатое октября, и мы уезжали в Суздаль. Пятнадцать лет свадьбы. Две ночи в гостевом доме, предоплата без возврата, я выбирала этот дом три недели. Игорь ткнул в экран. – Мам, привет. – Ты чего это в куртке? – спросила она вместо «здравствуй». – Дома прохладно. – А Таня где? Я подошла и встала так, чтобы за моей спиной была плита. Этот кадр мы отработали до сантиметра. – Здравствуйте, Тамара Викторовна. – Здравствуй. Чего у вас там греми

– Лопату бери, раз приехала. Я ещё сумку из багажника не вынула. Восемь утра, суббота, второе мая. Дорога заняла два часа – на объездной стояли в две полосы, и Мишка всю дорогу спал у меня на плече, придавив руку до мурашек. – Тамара Ивановна, дайте хоть куртку сниму. – Куртку она снимет. Земля ведь не ждёт. Так у нас каждый май с две тысячи девятнадцатого года. Семь сезонов подряд. Двадцать выходных за сезон, с первых чисел мая до конца сентября, и ни одного пропущенного. Я это не на глаз говорю. У меня записано. Участок шесть соток, посёлок за городом, дом с верандой и старым сервантом, который свекровь перевезла ещё из своей прежней квартиры. Через забор – Ольга Николаевна. И вот на её невестку мне указывают все семь лет. – Галка-то у Ольги с грядок не разгибается, – сказала свекровь и посмотрела на меня сбоку. – А у нас вечно дела какие-то. Я поставила сумку на крыльцо. Я бухгалтер. Веду две фирмы – мебельный цех и маленькую транспортную контору. В апреле сдавала отчётность, и нака

– Соль куда убрала? – Тамара Петровна стояла посреди моей кухни в пальто. Ключ она положила на холодильник. Она всегда кладёт его туда и всегда так, чтобы я видела. – Соль на столе, в солонке. – Солонка это для гостей. Мне пачку давай. Я подала пачку. Она посолила свою тарелку прямо над общей миской, и половина ушла в салат. Воскресенье. Пятнадцатый год подряд одно и то же: она приходит к часу, а я встаю в семь. Я пеку торты на заказ одиннадцать лет. Три яруса собираю без подпорок, крем держит форму даже в июле, очередь у меня расписана на два месяца вперёд. А по воскресеньям я собираю обычный домашний стол на шесть человек, и уходит на него полдня: холодец с вечера, две горячих, четыре салата, пирог с капустой. Тамара Петровна обошла стол и начала переставлять. – Вилки не с той стороны. Тебя мать разве не учила? Моя мама умерла, когда мне было двадцать шесть, и она это знает. Я промолчала, потому что за пятнадцать лет научилась молчать быстро, почти не задерживая дыхание. Олег резал х

– Убери свои бумажки, есть негде. Игорь бросил ключи от сервиса прямо на ведомость, и они проехали по столбику, который я сводила третий раз за вечер. Так у нас заведено все двенадцать лет: он приходит – я убираю со стола. – Минуту, я почти свела. – Ты вечно почти. – Он открыл холодильник, постоял, закрыл. Потом сел напротив и посмотрел на меня тем взглядом, который появился у него года три назад. Так смотрят на технику, которая ещё работает, но гарантия давно кончилась. – Мать звонила. Опять спрашивала. Я знала, о чём она спрашивала. Она спрашивает об этом с две тысячи шестнадцатого, и в последние годы уже не по одному разу в месяц. – И что ты ей сказал? – Правду. Что мы всё сделали, что могли. Мы. На самом деле никаких «мы» там не было. Четыре попытки за десять лет, миллион семьсот тысяч рублей, и из этих денег его – двести. Остальное я собирала сама: зарплата бухгалтера в поликлинике, подработки, две чужих отчётности по ночам. – Я тут прикинул, кстати. Мы на твоё лечение почти кварт

– Двадцать два, – сказала Тамара Ивановна и остановилась у окна. – Я посчитала. Двадцать два шага от двери до стены. Она приехала посмотреть дом первый раз за два месяца. Мы въехали в январе, в феврале снег во дворе уже сел и почернел, а я с шести утра мыла полы, чтобы ей понравилось. – Мам, тут сто десять метров, – сказал Олег из коридора. – Дом как дом. – Как дом, – повторила она и пошла обратно, шевеля губами. Свекровь тридцать лет просидела в бухгалтерии домоуправления и с тех пор меряет всё подряд. Комнату – шагами. Человека – тем, сколько он ей должен. Мы копили одиннадцать лет. Начали в четырнадцатом году, когда Кате было семь, и я таскала домой ночные заказы: шторы, школьные брюки, подгибы по двести рублей за штуку. Одиннадцать лет я не покупала себе сапоги дороже трёх тысяч. Потом умерла мама, её двухкомнатная в Кемерове ушла за два миллиона восемьсот тысяч, и эти деньги стали первым взносом. Остальное мы взяли в банке на восемь лет. Тамара Ивановна дошла до кухни и провела па

– Я с завтрашнего дня в отпуске. Олег сказал это мне в спину. Я держала мешок с кремом над шестидесятым капкейком, и розочка тут же поехала вбок, с рваным краем. Шестьдесят штук на юбилей, сдавать в субботу. И вот эта, последняя, пошла в брак. Я не обернулась. – Куда? – К Витьке на Ахтубу. Мужики зовут. Две недели. Мы женаты девятнадцать лет. И за девятнадцать лет он ни разу не спросил, удобно ли мне. Он ставил перед фактом, я подстраивалась, и это у нас называлось «нормальная семья». Я отложила мешок и взяла новую подложку. – Машину оставь. В субботу торт везти, три яруса, шесть килограммов. – Такси вызовешь. – Олег. – Верунь, ну ты серьёзно? – Он открыл холодильник, постоял, закрыл. – Мне из-за твоих тортиков на электричке до Ахтубы пилить? Тортики. Он всегда говорил это слово так, будто я вырезаю снежинки из салфеток. За июнь я заработала сорок одну тысячу. Он – шестьдесят три. Разница есть, я не спорю. Только «тортики» – это тридцать один заказ, и каждая суббота у меня начинается в

Замок щёлкнул в семь утра. У меня в руках была миска с горячим кремом, и я даже не успела её поставить на стол. – Марин, ты чего в темноте сидишь? – свекровь прошла в кухню, не разуваясь. Никакой темноты не было. Лампа над рабочим столом горела с половины шестого, просто в прихожей я свет не жгу зря. Я работала уже полтора часа. Три яруса, ванильный бисквит, клубничная прослойка, к двум заказчица должна забрать. Ключ от нашей квартиры у Раисы Петровны с две тысячи двадцатого года. Шесть лет. Мы въехали, и Игорь сказал: пусть будет у мамы, мало ли что. Мало ли случилось сорок три раза за один только последний год. – Собирайся, поедем за рассадой, – она уже открывала мой холодильник. – В «Садовод» перец завезли, к обеду разберут. – У меня заказ, Раиса Петровна. – Какой заказ. Тортики. Она сказала это так, как говорят про вязание крючком. Я пеку на заказ три года. В марте у меня одиннадцать заказов, и этот, с тремя ярусами, стоит шесть с половиной тысяч. Я плачу за муку, за сливки, за кор

– Забери меня из консультации в четыре. У меня приём. Сергей не поднял головы от телефона. – Сама доедешь. Машина мне нужна, я после смены к матери заеду. Я стояла у плиты с ковшиком и так и не донесла его до конфорки. Девять лет вместе, и я уже знала эту интонацию. Она означает, что разговор закончен, просто мне об этом сказать забыли. – Серёж, у меня двадцать четыре недели. И давление скачет. – И что? – он наконец посмотрел на меня. – Ты не больная, ты просто в положении. Это разные вещи. Мать моя до последнего за прилавком стояла, по десять часов, и ничего, вон я вырос. – Твоя мать стояла в восемьдесят шестом. – А ты в каком стоишь? В золотом? Он засмеялся собственной шутке, сунул телефон в карман и пошёл обуваться. В прихожей звякнули ключи, и я услышала, как он крутит на пальце брелок. Привычка с тех пор, как он пошёл в сервис приёмщиком. Я села. У меня в карте с января записано одиннадцать приёмов, и на каждом рядом со мной сидел кто-то чужой. Женщины приходили с мужьями. Мужья д