Проза Софьи Крайней

– Мам, я в следующий раз. Инструмент не взял. Андрей сказал это, не отрываясь от телефона. Я стояла в дверях ванной с маленьким хромированным крючком в руке. Крючок я купила за двести сорок рублей в субботу, три года назад. Тогда же показала сыну. Тогда он и сказал – в следующий раз. И вот опять. – Сынок, ну он же маленький. Пять минут работы. – Мам, я же говорю – дрель дома. Я приехал поужинать, а не ремонтировать. Я вернулась на кухню, положила крючок на полку рядом с сахарницей. Он там и лежал – три года в заводской упаковке. Хромированный, блестящий, новенький. Только пыль по краям. Андрей сидел за столом, ел котлеты. Куртку даже не снял. Через час встанет, поцелует в щёку, скажет «всё, побежал, мам» – и исчезнет на месяц. Так уже три года. – А полотенце опять упало, – сказала я тихо. – Утром нашла на полу. Мокрое. – Так купи себе крючок-липучку. Их в любом магазине продают. Прилепил – и всё. – Андрюш, я купила настоящий. Хромированный. Под цвет смесителя. – Мам, ну зачем тебе хром

– Лен, я, может, ещё на пару дней останусь. Можно? Тамара стояла в дверях кухни в моём халате. Её чемодан, привезённый «на выходные», уже третью неделю распирал гостевую комнату. Я кивнула — что мне ещё было делать. Сестра мужа. Недавно разведённая. Куда я её — на улицу? – Конечно, оставайтесь. Я сняла с плиты сковороду, выложила сырники на тарелку. Двадцать первый завтрак за три недели. Я считала, потому что я бухгалтер. Цифры не врут. Двадцать один раз я вставала в семь, пока она спала до десяти. Один раз спросила, не помочь ли с готовкой. И больше не предлагала. – Спасибо, Леночка. Игорь сказал, я могу жить, пока на ноги не встану. Игорь. Мой муж. Шестнадцать лет в браке. Который три месяца назад начал переворачивать телефон экраном вниз — на тумбочке, на столе, везде. И задерживаться. Я считала и это. Одиннадцать раз за прошлый месяц. Каждый вторник и каждый четверг. Будто по расписанию. – А Игорь во сколько вчера пришёл? – Тамара отламывала вилкой кусок сырника. – Я слышала, дверь

– Стирай уже эту куртку, она у тебя как из шахты, – сказала я, когда Игорь кинул сумку в прихожей. – Завтра разберусь. Дай поспать. Завтра он спал до обеда. Потом ел борщ, смотрел в телефон, поглаживал щетину. Через два дня снова уезжал на «вахту». Две недели через две — десять лет уже так. Двадцать шесть раз в год я провожала его до двери. Двести шестьдесят раз за десять лет. Половина брака — переписка по вечерам и его «связь плохая, перезвоню утром». Раньше я считала, что у нас же просто такая работа. Север, нефть, деньги. На квартиру откладывали, на машину, на лечение мамы. Детей откладывали тоже. Игорь говорил: «Алён, ну какие дети, я же половину времени в тундре». Я соглашалась. В тридцать соглашалась, в тридцать пять соглашалась. В тридцать восемь однажды вечером, когда он храпел в спальне, я взяла куртку и пошла к стиральной машине. Просто потому, что от неё пахло табаком и какой-то чужой кухней — луком, специями, не моими. Я вывернула карманы. Зажигалка, чек на бензин, мятная

– Лида, у тебя зарядка от телефона валялась. Я взял. Виктор стоял посреди моей комнаты в одних трусах и майке. Без стука. Как у себя. Я сидела на кровати, причёсывалась перед работой. Шесть утра. Зарядка лежала на тумбочке – та, которую мне дочь подарила на день рождения. – Положи на место, – сказала я тихо. – И выйди. Ты в моей комнате. – Да ладно тебе. Своя ведь. – Не своя. Моя. Он пожал плечами и вышел. Зарядку забрал. Я встала, накинула халат и пошла за ним в коридор. У двери его комнаты стоял его шуруповёрт – вчера вечером бросил, не убрал. Я подняла его и отнесла к себе на тумбочку. Раз он берёт моё – пусть полежит у меня его. Поучительно. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет я живу с ним в одной квартире. Развелись в две тысячи десятом. Суд разделил трёхкомнатную: две комнаты ему, одна мне. Кухня, ванная, коридор – общие. Так и записано в решении. Тогда я думала – год потерпим, разъедемся. Продам долю, уеду. Год превратился в шестнадцать. И вот всё то же утро. Каждое утро – такое ж

– Ключ оставьте на столе. Директор сказал это не глядя. Перебирал бумаги, как карты в колоде. Я стояла у двери своего кабинета. Тридцать пять лет одного и того же кабинета. И вдруг почувствовала, что я тут лишняя. – Сергей Викторович, я только хотела попросить… – Нина Александровна, я знаю, о чём вы. Ключ инвентарный. На балансе. Я обязан изъять. Он наконец поднял глаза. Молодой ещё, сорок пять, костюм с подкладкой, галстук узкий, как лезвие. Часы перебирает на правой руке. Жест нервный, но смотрит ровно. – Я ведь не дверь забрать прошу. Я цветы поливать буду приходить. Фиалки. Они с девяносто восьмого года. Я их каждые два года пересаживала. Вы понимаете? – Это не вопрос понимания. Это вопрос инструкции. Вы уволились — ключ сдаёте. Я кивнула. И всё. В коридоре пахло мастикой и сентябрём. На стене висели грамоты, которые я сама когда-то вешала. Фотографии выпусков — девяносто пятый, две тысячи второй, две тысячи восьмой. Вон я там, во втором ряду, ещё без седины. А рядом — Витька Самох

– Возьмите Бима. Я его никому, кроме хорошего человека, не доверю. Вы – хорошая. Антонина Павловна сказала это вечером, в начале седьмого. Голос у неё был тихий, но твёрдый. Я держала её за руку. Холодную уже, с прозрачной кожей. На столике – чашка с водой, к которой она не притронулась. И книга. Чехов, «Палата номер шесть», страница заложена жёлтой бумажкой. – Возьму, – сказала я. – Не переживайте. Она кивнула. И через два часа её не стало. В палате я плакала молча, как привыкла за тридцать пять лет работы. Подняла трубку, позвонила в морг, оформила бумаги. Потом позвонила племяннице – единственной родственнице, которую Антонина Павловна продиктовала мне за неделю до смерти, без особой надежды. Лариса сняла трубку с третьего гудка. – А, тётя Тоня? Ну, поняла. Когда похороны? – В пятницу. В одиннадцать. – У нас в пятницу не получится. У сына в школе мероприятие. Я сжала телефон. – Тогда суббота? Можно перенести на день. – Не надо никуда переносить. Хороните без нас. Мы потом заедем. Я

Лида разложила на столе листок. Принесла в халате, как была — побежала к Нине Кузьминичне сразу, как зять прислал. – Нин. Вот. Нина Кузьминична надела очки. Прочитала. Сняла очки. Снова надела. – «Источник: данные с метеостанции». – Ну. – А меня нет. Лида глядела на неё, ждала крика. Нина Кузьминична встала. Подошла к полке, сняла психрометр. Латунный, тяжёлый, пятьдесят пятого года. Покрутила в руках. – Нин, ты чего? Звонить будем? Нина Кузьминична поставила психрометр обратно. Посмотрела в окно — на белый ящик во дворе. – Сейчас полдень. И пошла за варежкой. – Нина Кузьминична, распишитесь. Сергей Анатольевич положил папку на стол. Опрятный человек, в чистых ботинках, и это в моём-то дворе, где грязь до калитки. Сорок лет грязь. И все эти годы калитка скрипит – я в шесть утра, в полдень, в шесть вечера. Открываю. Закрываю. Площадка – пятнадцать шагов. – А что подписывать? – Акт о закрытии станции. Оптимизация. Поставим автоматику. Точнее, дешевле. Я посмотрела в окно. Психрометр стоя

Поликлиника. Перерыв на обед. Анна Петровна, кардиолог из соседнего кабинета, складывает в сумку халат. – Надь, ты говорила, у зятя давление? – Скачет. Молодой ведь, тридцать шесть. – Запиши мой новый адрес. Я с октября в частной принимаю, по средам и пятницам. Пускай приходит. Надежда достала из стопки чистую бумажную салфетку. Аккуратно, синей ручкой – фамилия, адрес, телефон. Сложила вчетверо. Убрала в карман халата. – Спасибо, Ань. Обязательно приведу. Дома вечером она долго сидела с этой салфеткой в руке. Думала – как зятю отдать, чтобы не обиделся. Решила – без слов, просто рядом с тарелкой положу. Он же мужик неглупый. Положила. – Надежда Константиновна, я вас не просил. Не лезьте. Зять смял салфетку в кулаке. Прямо при мне. И бросил в ведро. Я только что написала ему адрес кардиолога. Хорошего, своего, ещё с работы. У Серёжи третий день потело лицо за столом, и одышка, когда он по лестнице на четвёртый этаж. Тридцать лет я по вызовам ходила, такие лица знаю наизусть. Я ничего н

Я застёгивала пиджак в прихожей. Серый. Пять лет в шкафу. – Куда? Мама стояла за спиной. Платок. Очки на шнурке. – На собеседование. – Ты же домохозяйка пять лет. Кто тебя возьмёт? Я молчала. – Маркетинговая фирма? Это где? Я назвала район. Она поджала губы. – Тридцать девять, Настя. Дочка одиннадцати лет. Какие тебе фирмы. Я взяла сумку. В сумке лежала старая зачётка. Я нашла её вчера в коробке. На странице «Основы рекламы» стояла подпись ассистента кафедры. Две тысячи восьмой год. Я не сказала маме. Закрыла дверь. В лифте посмотрела на руки. Они дрожали. – Куда ты собралась? Мама стояла в дверях кухни, прижав к груди свой вечный платок. Очки на шнурке болтались на ключице. – На собеседование, – ответила я, застёгивая серый пиджак, который пять лет провисел в шкафу. – Какое собеседование, Настя? Ты пять лет дома сидела. С Маринкой. Кто тебя возьмёт? Я посмотрела на неё в зеркало прихожей. Тамара Петровна, шестьдесят четыре года, мать-героиня местного значения. Платок зимой и летом. Оч

– Открой. Я знаю, что ты дома. Тамара Ивановна стояла по эту сторону двери. Через глазок – Лида. С пакетом. С тем самым лицом. – Том, ну хватит. Двадцать пять лет дружбы, ты с ума сошла из-за ерунды. Тамара не открыла. Сжала в кулаке три новых ключа – серебристых, ещё пахнущих мастерской. – У меня котлеты. Я для тебя налепила. – Лида. – Что? – У тебя в коридоре, в вазочке. Ключ от моей квартиры. Принеси. Молчание. Долгое. – Тома. Ну зачем теперь? Ты же замок поменяла. Тамара отошла от двери. Села в кресло. Слышала, как Лида ещё пять минут стоит. Потом – шаги вниз по лестнице. – Тома, на, держи. На всякий случай. Лида сжала пальцы вокруг моей ладони – так, что металл впился в кожу. Дубликат ключа. Серебристый, новый, ещё пахнущий мастерской. – Ты же одна. Случись что – я добегу за пятнадцать минут. Сердце прихватит, упадёшь – а никто не войдёт. Ты что, хочешь, чтоб тебя через неделю нашли? Я посмотрела на ключ. Семь лет одна в этих стенах. С тех пор, как Серёжи не стало. Семь лет я сама