Проза Софьи Крайней

Настя позвонила в дверь, хотя у неё был ключ. Это первое, что я заметила. Раньше она просто входила — с топотом, криком «Мам, это я!» и стуком сумки о тумбочку. А сегодня — звонок. Как в гости. Я открыла. — Привет, — она улыбнулась, но глаза бегали. — Можно? — Ты спрашиваешь? Настя прошла на кухню. Села за стол, не снимая куртку. Пальцы тут же потянулись к пряди волос — крутить, теребить. Я поставила чайник. — Кофе? Чай? — Мам. Я обернулась. — Мне нужен совет. *** Двадцать восемь лет я ждала этих слов. И двадцать восемь лет боялась их. Потому что советы — это правда. А правда в нашей семье всегда была сложной. — Артём сделал предложение. Чайник зашумел. Я не двинулась. — Поздравляю. — Мам, ты не рада? — Рада. Я подошла к столу. Села напротив. Настя смотрела выжидающе. — Ты его любишь? — Да. — Он тебя любит? — Да. — Тогда в чём вопрос? Настя отвела глаза. Теперь она теребила прядь так, будто хотела выдернуть. — Фамилия. Моё сердце пропустило удар. Я потянулась к чашке, которой ещё не бы

Поднос весил три килограмма. Я знала точно — взвешивала на кухонных весах, когда устраивалась в агентство. Три килограмма серебра, хрусталя и чужой красивой жизни. Машина агентства высадила меня у кованых ворот в семь вечера. Октябрь пах прелыми листьями и чьими-то деньгами. — Десять гостей, — сказала координатор Марина, пока мы шли по гравийной дорожке к дому. — Ужин на три часа. Никаких имён, никаких вопросов. Улыбаться только если улыбнулись тебе. Я кивнула. Дом вырос из темноты — стекло, камень, три этажа тёплого света. Такие дома я видела только в журналах, которые листала в очередях к врачу. — Ты справишься? — Марина остановилась у служебного входа. — Справлюсь. Она окинула меня взглядом. Белая блузка, чёрная юбка, собранные волосы. Форма агентства. Ничего личного. — В десять — перерыв, пятнадцать минут. Курить на заднем дворе. Телефон в шкафчике. Телефон я не сдала. Лиза обещала позвонить после репетитора, и пропустить её звонок было нельзя. *** Кухня оглушила запахами. Жареное

Виктор Сергеевич снял очки и положил их на стол. Аккуратно, параллельно краю папки. – Вы понимаете, что здесь написано? Я смотрела на документ. Те же страницы, что девять лет назад. Та же плотная бумага, те же печати. Только теперь строчки сливались в серые полосы. – Марина Андреевна? – Да, – я откашлялась. – То есть нет. Не совсем. Он вздохнул. За окном шумел проспект, февральское солнце било в стёкла, и мне хотелось встать и уйти. Просто уйти — от этого кабинета, от папок на стеллажах, от собственного развода. – Объясню проще. По условиям этого документа вам причитается не стандартная компенсация. Вам причитается половина всего совместно нажитого. Плюс квартира целиком. Я моргнула. – Какая квартира? – Та, в которой вы живёте. Она записана на вашего мужа, но согласно пункту восемь-три, в случае расторжения брака по инициативе супруги при подтверждённом нарушении супружеской верности... Он говорил, а я не слышала. Половина всего. Квартира. Подтверждённое нарушение верности. – Подождите

Я увидела их через стекло. Суббота, три часа дня. Я шла мимо кафе на углу Садовой — того самого, куда мы с Леной ходили после моего развода. Она заказывала мне какао с маршмеллоу и говорила: «Забудь его, он негодяй, ты заслуживаешь лучшего». И вот теперь она сидела за столиком у окна. С ним. Я остановилась посреди тротуара. Какой-то мужчина с собакой обошёл меня, бросив недовольный взгляд. Но я не могла пошевелиться. Ноги будто приросли к асфальту. Игорь держал её за руку. Мой бывший муж. Отец моих детей. Человек, с которым я делила восемь лет жизни, квартиру, мечты. Человек, который два года назад сказал мне: «Я больше не люблю тебя». А теперь он глядел на мою сестру так, как когда-то глядел на меня. Лена засмеялась. Я ведь не слышала смеха через стекло, но увидела, как она запрокинула голову, как блеснули её зубы. На ней был красный шарф — я же сама подарила ей его на день рождения два года назад. За месяц до развода. Игорь наклонился к ней и поцеловал. Звуки улицы стали далёкими, пр

Я стояла у окна в коридоре онкологии и смотрела, как стынет кофе в пластиковом стаканчике. Полтора месяца я приходила сюда каждый день. И всякий раз уходила с ощущением, что внутри меня что-то медленно рвётся на части. Отцу оставалось два месяца. Может, меньше. Пальцы машинально нашли ремешок на запястье. Потёртая кожа, старый механизм — папин подарок на восемнадцатилетие. Он сказал тогда: «Чтобы ты всегда знала, что время — самое ценное». Теперь я знала это слишком хорошо. – Марина. Я обернулась. Дмитрий Сергеевич замер в трёх шагах от меня. Белый халат, тени под глазами, руки в карманах. Сорок лет, короткая стрижка с проседью на висках — я изучила его за эти недели лучше, чем некоторых знакомых за годы. – Как он сегодня? — спросила я. – Стабильно. — Он подошёл ближе. — Ночь прошла спокойно. Сейчас спит. Я кивнула. За полтора месяца я выучила этот язык. «Стабильно» означало — не лучше. – Вы опять без завтрака? — Он кивнул на мой стаканчик. – Кофе — это почти еда. Он не улыбнулся. Прос

Я проверяла почту, когда увидела уведомление из банка. Ежемесячный отчёт по карте мужа. Андрей сам подключил меня к оповещениям три года назад. Сказал — так удобнее следить за расходами. Я никогда не открывала эти письма. Зачем? Мы доверяли друг другу. Но в тот вечер я кликнула. Не знаю почему. Может, палец соскользнул. Может, что-то ёкнуло внутри. Неважно. Я открыла. Строчки расходов: бензин, продукты, подписка на музыку. Всё обычное. А потом взгляд зацепился за одну строку. «Детский дом №12. 30 000 руб.» Я перечитала трижды. Палец застыл на экране. Тридцать тысяч. Каждый месяц. Я пролистала вниз — и увидела то же самое. Месяц за месяцем. Год за годом. Десять лет переводов в детский дом. С самого начала нашего брака. На кухне тикали часы. Холодильник гудел. А я сидела с телефоном и не понимала, что вижу. Мы женаты десять лет. У нас двое детей. Соне девять, Мише шесть. Мы копим на отпуск, считаем каждую крупную покупку. И всё это время мой муж переводил тридцать тысяч в месяц. Куда-то.

Двадцать тысяч. Каждый месяц. Все эти годы. Экран его телефона светился на столе, пока Андрей наливал кофе. Уведомление от банка: «Списано 20 000 р. Алименты». Он даже не глянул. Привык. И я привыкла. За восемь лет брака научилась не замечать эту строчку в наших расходах. Двадцать тысяч — это отпуск, который мы откладываем. Ремонт, который ждёт третий год. Но это же его сын. Был его сын. До вчерашнего дня. *** Светлану я узнала сразу, хотя видела её всего дважды. Один раз на старой фотографии, второй — когда она приходила скандалить из-за задержки денег. Это было лет пять назад. Андрей тогда потерял работу, и перевод опоздал на неделю. Она орала так, что соседи выглядывали. Теперь она стояла в супермаркете у стеллажа с вином. Худая, крашеная блондинка в мятой куртке. В корзине — две бутылки и пачка сигарет. Я хотела пройти мимо. Просто пройти и забыть. Но она меня заметила. – О! Новая жена! Голос резанул по ушам. Люди у касс обернулись. Щёки вспыхнули. – Здравствуйте, Светлана. – Какая

Я смотрел на браслет с зелёным камнем. Он лежал на журнальном столике, там, где она его оставила. Вчера. Восемь месяцев — и вся жизнь вверх дном. А теперь браслет на столе. Без руки, для которой я его покупал. Я потёр переносицу. Привычка, от которой Марина пыталась меня отучить. Говорила — морщины будут. Теперь уже можно не стараться. На телефоне — фото с конференции. Мы стоим в группе спикеров, случайно рядом. Она в сером пиджаке, я в синей рубашке. Ещё не знакомы. Ещё просто два человека в кадре. Ноябрь. Восемь месяцев назад. *** Конференция по маркетингу. Третий ряд, крайнее кресло. Я опоздал, тихо сел. Рядом — женщина. Записывала что-то в блокнот, настоящий, бумажный. Кто сейчас вообще так делает? Я скосил глаза. Стрижка каре, зелёные глаза. На шее — маленькая родинка. Почему я это заметил? Спикер шутил про нейросети. Она улыбнулась. Уголком губ, сдержанно. В перерыве столкнулись у кофейного автомата. Я неловко ткнул не ту кнопку, получил какао вместо американо. – Хороший выбор, –

Чашку я ставлю в семь утра. Каждый день. Синяя, с отбитой ручкой — ещё Валина, жены. Она любила из неё пить, а я теперь из неё сигнал подаю. Подоконник холодный, пальцы мёрзнут. Но я ставлю чашку на край, чтобы снизу было видно. Третий этаж — не высоко, но и не близко. Маргарита говорит, что видит хорошо. Я ей верю. На плите остывает кофе — растворимый, другого не держу. Холодильник гудит в углу, старый, ещё советский. А я стою у окна и смотрю вниз. Двор просыпается медленно. Дворник скребёт лопатой, голуби ходят по снегу как хозяева. Детей ещё нет — рано. Потом набегут, будут орать на площадке, и я буду смотреть сверху и думать: вот жизнь. Идёт себе. А моя — замерла. Нет. Не замерла. Держится. На синей чашке с отбитой ручкой и на соседке с первого этажа. *** Два года назад я чуть не умер. Тихо так, без драмы — просто давление подскочило, и я упал между ванной и коридором. Узкое место, неудобное. Пол холодный, кафель. Я лежал и думал: надо встать. Не мог. Трое суток. Потолок плыл. Я то

Две полоски. Я смотрела на тест и не верила. Проверила ещё раз — поднесла к свету, повернула. Две. Пальцы не слушались. Я прижала тест к груди, как будто он мог исчезнуть. Шесть недель. Внутри меня уже шесть недель жил кто-то, о ком я даже не подозревала. Кран капал. Белый кафель ванной слепил глаза. А я стояла босиком на холодном полу и улыбалась так, что лицо не слушалось. Игорь. Надо позвонить Игорю. Телефон лежал на стиральной машине. Я схватила его и набрала рабочий. Гудки тянулись вечность. – Да? — его голос был деловым. — Что случилось? – Я... — голос сорвался. — Игорь, я беременна. Пауза. Секунда, две, три. – Ты уверена? – Тест. Две полоски. Я сделала два теста, оба... – Ладно, — он перебил. — Вечером поговорим. Я на совещании. Гудки. Я опустила телефон. Поговорим. Конечно. Вечером. Он же просто на работе, ему неудобно. Вечером он придёт, и мы будем смеяться, и он обнимет меня, и скажет что-нибудь глупое про то, как будет учить сына играть в футбол. Или дочь — в шахматы. Он же