Рассказы Киры Котовой

— А я тебе ещё раз повторяю, и не в первый раз: жена должна сидеть дома и ждать мужа. — Витя, с каких пор ты стал таким снобом? Мы не в Средневековье живём. Не буду я сидеть дома. Может, ты мне и паранджу надеть предложишь? — Паранджу надевают, когда в свет выходят. А у тебя маленький ребёнок. Ты обязана сидеть дома. — Веронике хватает общения, и я уделяю ей достаточно внимания. Не собираюсь я бросать фирму. С ума сошёл! Она приносит мне реальные деньги. — Да не переживай ты так. Уж поверь, в моих руках она принесёт намного больше прибыли. Света прищурилась: — А с чего это вдруг ты меня так дома хочешь посадить? Уж не из-за новенькой ли секретарши, которая звонит тебе по пять раз на дню? — Свет. Да причём тут секретарша? Ай, что с тобой разговаривать. В общем, я тебе запрещаю. — Ты прав не имеешь мне запрещать. Ты понимаешь это? — Всё, я сказал. Виктор грохнул кулаком по столу. — Я мужчина, и я буду решать, что делать моей жене. Света рассмеялась: — Витя, да что с тобой? Кем ты вообще

Татьяна вошла в отдел и улыбнулась. Ну конечно, где могут быть все мужчины их офиса? Естественно, возле Людмилы. Когда-то они пришли сюда вместе работать, сблизились, сдружились. Люда знала мужа Тани, бывала у них в гостях. Они работали бок о бок уже три года, причём практически с одинаковым успехом. Люда, конечно, любила мужское внимание, могла что-то забыть, что-то неправильно сделать. Но Таня, всегда серьёзная и собранная, находила её ошибки, исправляла и смеялась. — Ой, Люда, когда-нибудь у меня просто не будет времени, чтобы проверить твои документы, и влетит тогда всему отделу. Людмила смеялась: — Ну нет. У меня такая подруга, что если нужно, весь отдел заменят. Так что я не переживаю. Танчик, ну не будь такой букой. Когда-нибудь я тоже выйду замуж и стану вся такая серьёзная, скучная. Таня смеялась: — Ты хочешь сказать, что я скучная? Люда смотрела на неё очень серьёзно, до смеха, и отвечала: — Нет, Тань. Это не ты скучная. Это я слишком весёлая. Вот так жили, так и дружили — ка

— Сонь, не хочу сказать ничего плохого. Я не настолько хорошо знаю твоего Юру, но мне кажется, ты тоже недостаточно хорошо его знаешь. Ну какая свадьба через два месяца после знакомства? — Мам, ну а сколько нам нужно встречаться, чтобы ты успокоилась? Год, два? Мне кажется, ты очень перестраховываешься. — И всё же мне кажется, нужно как-то больше узнать о его семье. Странно: он уже пытается назначить дату свадьбы, но при этом даже не познакомил тебя со своими родителями. — Ты что хочешь сказать, что он женится на мне только из-за денег? Соня начала раздувать ноздри. Это был очень плохой знак. — Я пока ничего не хочу сказать. Но непонятно это и настораживает. — Мам, у него просто какие-то сложные отношения с родителями. И их, возможно, совсем не будет на нашей свадьбе. Вот тебе и раз. — А кто будет вкладываться в свадьбу? Он сам или всё-таки родители дадут денег? — Мам, я не знаю. Ну что, я у него про деньги, что ли, спрашивать буду? — Нет, конечно. Ты не должна спрашивать. Он сам долже

Эту старенькую «Ладу» Ангелина купила, чтобы было на чём передвигаться по городу. Она физически не успевала: с работы отвезти дочку на другой конец города на гимнастику, вернуться, что-то приготовить, прибраться — и бежать убираться в магазин на первом этаже перед его закрытием. Гена категорически отказывался ей в этом помогать. Они разговаривали не один раз, и всегда разговор заканчивался скандалом. В последний раз всё закончилось ещё круче. Ангелина подошла к мужу. — Ген, я прошу тебя, просто умоляю, съезди с Настей на танцы. Муж поднял на неё удивлённые глаза. — Я через весь город, в маршрутках, набитых всяким вонючим народом. Ну я же как-то езжу. — Ты же видишь, я с ног валюсь. Почти ничего не успеваю. — Хорошо, тогда приготовь что-нибудь. Ну, пока мы там, приберись. — Ангелина, ты вообще с ума сошла? Я мужик. Почему я должен выполнять твои бабские обязанности? — Ну потому что я тоже работаю. И побольше, чем ты. Ты приходишь с работы в пять, весь вечер проводишь на диване. Я прихож

Шорох опавших кленовых листьев по остывшему асфальту. Вязкий запах антисептика, въевшегося в шерстяную ткань пальто. Мерный, едва слышный гул заведённого мотора немецкого седана. Михаил остановился у массивных дверей областной детской больницы. Рука в чёрной кожаной перчатке намертво впилась в ремешок портфеля. Он поднял воротник — осенний воздух застревал в горле шершавым комом. В палате 404 лежала его семилетняя дочь. За последние три месяца от прежней — звонкой, смышлёной Арины — осталась лишь тень. Мелкое истощённое тельце под больничным одеялом, тёмные круги под глазами и бесконечно лихорадочная тошнота, сменявшаяся бессильем. Врачи лишь беспомощно пожимали плечами и меняли капельницы. Организм угасал. Три года назад не стало Веры — его жены. Внезапный молниеносный инсульт в тридцать четыре года. Михаил остался один с развивающейся компанией по доставке медоборудования и четырёхлетней дочерью. Всё это время он жил словно в вакууме — лишь работа и ребёнок. Только полгода назад в ег

Роман открыл глаза и сразу всё вспомнил. Вспомнил — и застонал. Не от того, что ему было плохо или больно. От того, что понимал: кино ещё не окончено. Он и в аварию попал только потому, что ему пришлось против своей воли участвовать в этом семейном фильме. Жил, не тужил, никому не мешал. А тут его тётя и мама решили его срочно женить. Дело в том, что Роману скоро тридцать восемь, а он так и не связал себя узами брака. Нет, Рома не собирался прожить жизнь в одиночестве. Просто не встретилась пока та, с которой хотелось бы и в горе, и в радости. Но мама и тётя решили, что пора. Примчались неделю назад к нему из Сибири. Да-да, именно оттуда, где он когда-то жил. Сколько раз он хотел перевезти маму к себе — и сколько раз она категорически отказывалась. А вот потом, когда она ещё только начинала заводить разговоры о женитьбе, Рома раз перекрестился, что мама не поехала. Он представлял вечера, наполненные одной и той же темой. Когда открыл дверь, у него пропали все слова. Рома вообще забыл,

— Пожалуйста, не говорите вашей жене, что это я сделала. Уголки дрожащих губ опустились вниз. Даша готова была разреветься, как малявка. — Нет, объясни мне, зачем это? Ведь даже не твоё. Ты не только своровала сок, ты его выпила. Илья Петрович был возмущён до глубины души. — Вы понимаете, она… — Даша всхлипнула. — А вам нельзя, потому что… Что ты там говоришь? Илья Петрович нарочно громко прикрикнул на девочку: — Не смей больше заходить в палату! И матери своей скажи, пусть другую медсестру назначат! Даша резко развернулась — отчего её рыжие косы огненными молниями рассекли воздух. Девочка пулей вылетела за дверь, а Илья стукнул кулаком по тумбочке, словно припечатывая досаду и обиду. Его жена, Наталья, каждый день приносила свежевыжатые соки, витамины и говорила только о хорошем. Но молодому бизнесмену никак не становилось лучше. Вчера, например, накатила такая слабость, что он всю ночь и утро провёл в забытье. А когда пришёл в себя, увидел, как дочка медсестры выливает сок в раковину

Арина Михайловна Сомова работала врачом в женской колонии строгого режима уже четвёртый год. И за эти четыре года она успела привыкнуть ко многому: к серым стенам, к казённому запаху хлорки и машинного масла из швейного цеха, к тяжёлым взглядам женщин, которые прошли через такое, что иному мужчине не снилось. Она не боялась их. Она их лечила. Иногда — просто слушала. Иногда — молчала вместе с ними. За это её уважали. Даже те, кто не уважал никого. В тот вечер, двадцать восьмого сентября, она задержалась допоздна. В цеху закончилась смена, и в коридоре было непривычно тихо. Арина складывала бумаги в сейф, когда в дверь кабинета постучали. — Арина Михайловна, — сказала молоденькая надзирательница, заглядывая в кабинет. — Там в цеху Гурьев поранился. Сильно. Вас просят. Гурьев — это была Людмила Гурьева, осуждённая за разбой, женщина крупная, с тяжелым взглядом и руками, которые, казалось, могли гнуть подковы. В цеху она работала на прессе. Арина знала её хорошо — трижды лечила ей руки. —

— Арин, ну какие карусели? Ты же знаешь, как дорого они стоят, а нам нужно откладывать деньги. Семён огорчённо покачал головой, а Арина обиженно ответила: — Пап, ну все девчонки сегодня на карусели собираются, а мы как будто самые нищие. Вон та же Машка идёт, а у неё вообще мама одна и болеет. Вот потому она и идёт. Нет у них мечты. А у нас есть. — Это у тебя мечта. Ты же хочешь машину. Тамара повернулась, сняла фартук. — Семён, ты не прав. Не так уж часто наша дочка ходит куда-то развлекаться. Арина, собирайся. Конечно, ты пойдёшь с подружками. Я сегодня премию получила. — Спасибо, мам. Я там не очень буду много кататься. Арина убежала в комнату, а Семён прошипел: — Ты что, совсем с ума сошла? Это ж сколько денег? Тома, не повышая голоса, сказала: — Это ты с ума сошёл? Ты почему-то решил, что всё в этом мире должно быть для тебя. — Ну, Тамара, я от тебя такого не ожидал. Ты же знаешь, что у меня есть мечта. — А ты не подумал, что мечта может быть и у меня, и у дочери? — Да подождут ва

Олег чувствовал, что всё как будто загорается — всё тело. Непонятно, что с ним вообще. Он даже попытался закричать, но как будто что-то вязкое, тяжёлое держало его. Не только тело, но и звук. Нет, так просто он не сдастся. Олег изо всех сил напрягся и сумел приоткрыть глаза. Сначала не было видно ничего, просто свет. Потом начали появляться какие-то очертания предметов и что-то проясняться. Правда, рассмотреть особо не удавалось, потому что с появлением резкости в зрении появилась и боль. Боль — огонь — какими-то вспышками в ногах, в голове. Олег зажмурился. Вроде немного стала отпускать. Нет, она не ушла, но стала как будто тупая. Зато везде, по всему телу. Он немного полежал и снова открыл глаза. Так, судя по обстановке, он в больнице. Белые стены, капельница, аппарат, который тихо попискивает. Пахло лекарствами и чем-то ещё, больничным. — Как вы себя чувствуете? Прямо над ним появилось лицо. Мужчина в белой шапочке. Ну точно, доктор. — Как будто меня поезд переехал. Мужчина улыбнулс