Реки чувств | Екатерина Андреева

Светлана обожала мясо. Не просто любила — обожала всей душой, всеми фибрами своего крепкого, спортивного тела. Сочный стейк с кровью, ароматные ребрышки на гриле, хрустящая курочка из духовки — от одних этих мыслей у нее начинали течь слюнки. Подруги часто шутили, что Света могла бы открыть собственную мясную лавку, настолько она разбиралась в отрубах и способах приготовления. Максима она встретила как раз возле прилавка с охлажденной говядиной. Светлана внимательно изучала мраморную вырезку, когда рядом остановился высокий мужчина в строгом костюме. Он тоже разглядывал мясо, морщась от цен. — Берите вот это, — не удержалась Светлана, кивнув на антрекот. — Идеально для жарки на сковороде. Только не передержите. Максим усмехнулся, повернулся к ней — и замер. Перед ним стояла высокая рыжеволосая женщина с веснушками и лукавыми зелеными глазами. Не хрупкая тростинка, нет. Настоящая, живая, с округлыми формами и здоровым румянцем на щеках. — Вы... эксперт по мясу? — спросил он, улыбаясь.

Зинаида Архиповна была женщиной конкретной. Не злой — нет. Просто без лишнего. Семьдесят один год прожила по правилу: хочешь мира — не пускай в него никого лишнего. Пенсия, аптека, рынок по средам, внук Дениска раз в месяц с обязательным чмоком в щёку и таким же обязательным взглядом на часы через сорок минут. Всё. Жизнь была устроена, как аптечный шкафчик: каждая таблетка на своём месте. И тут Дениска приволок ёжика. Поставил коробку на кухонный стол, открыл с видом фокусника. В коробке, зарывшись в газеты, сидел маленький тёмный комок и сопел. Громко. С достоинством. — Баб, это Пётр Иваныч! Сосед по даче выбрасывал, я не смог пройти мимо. Возьмёшь? — Куда я его возьму? — Зинаида Архиповна смотрела на комок с нехорошим предчувствием. — Ну он же маленький. Ему нужны только миска с едой и угол. Он непривередливый. Пётр Иваныч высунул острый нос, внюхался, чихнул и снова зарылся в газеты. — Видишь? — сказал Дениска. — Он тихий. Зинаида Архиповна хотела ответить, что тихий не значит нужн

Когда стрелки замерли, я понял — шансов больше нет. Часы лежали на ладони тяжёлым грузом, их потускневший корпус отражал свет настольной лампы. Дядя Михаил протянул их мне три недели назад, в день своих похорон. Нет, вы не ослышались — именно в день похорон. Он сидел на краю собственного гроба в морге, когда я пришёл попрощаться, и усмехался той самой ехидной улыбкой, которую я помнил с детства. — Возьми, Артём, — он сунул мне потёртую коробочку. — Только используй с умом. Эта штука не прощает жадности. Через минуту его тело снова было мертвым. Холодным. Окончательно. Я тогда списал всё на стресс и недосып. Галлюцинация, не более. Но часы остались реальными, тяжёлыми, с едва заметной гравировкой на крышке: «Каждый выбор — цена». Первый раз стрелки дрогнули на следующий день. Я опаздывал на собеседование — последний шанс после полугода безработицы. Пробка на Ленинградском шоссе, телефон разрядился, и я уже готов был развернуться. Тогда я машинально сжал часы в кармане и подумал: «Если

Максим проснулся от звука капающей воды. Ноябрь в этом году выдался особенно мерзким — дождь лил третью неделю подряд, а в квартире было так холодно, что приходилось спать в двух свитерах. Управляющая компания обещала дать отопление «со дня на день», но Максим уже перестал верить этим обещаниям. Он потянулся за телефоном и чертыхнулся. Снова пропали наушники. Новенькие, беспроводные, купленные всего неделю назад. Это была уже третья пропажа за месяц. Сначала исчезла флешка с важными документами, потом — любимый шарф, подаренный сестрой на день рождения. Теперь вот наушники. Максим встал и прошёлся по своей комнате, заглядывая под кровать, проверяя карманы куртки. Ничего. Он вышел в длинный коридор коммунальной квартиры, где жил уже второй год. Денег на съёмную однушку не хватало, а здесь было дёшево, хоть и неуютно. В коридоре пахло борщом и кошачьим кормом. Из кухни донеслись голоса — это Анна Николаевна обсуждала с кем-то цены на овощи. Старушка была безобидной, жила одна, целыми дн

Осенний ветер гнал по Тверской опавшие листья, когда Елизавета Сомова впервые услышала ту мелодию. Она шла после работы, уставшая от бесконечных правок чужих текстов — работа литературного редактора выматывала не столько физически, сколько морально. Современные авторы словно разучились чувствовать слово, превращая его в пустую оболочку. Мелодия доносилась из полуподвального помещения с выцветшей вывеской «Нотные редкости». Лиза замерла. Старинный романс, исполненный женским голосом, лился откуда-то из глубины времени — печальный, щемящий, невыносимо красивый. Голос дрожал на верхних нотах, срывался, но от этого становился только проникновеннее. Не раздумывая, Лиза спустилась вниз по старым ступеням. Внутри пахло плесенью, старой бумагой и забытыми мечтами. За прилавком дремал пожилой мужчина в потёртом пиджаке. Патефон в углу крутил пластинку, из раструба лилась та самая мелодия. — Что это? — выдохнула Лиза. Старик открыл один глаз. — Романс. Без названия. Певица тоже неизвестна. Нашё

Валентина Ивановна всю жизнь ценила тишину. Шестьдесят восемь лет прожила без лишнего шума, без суеты, без болтовни. Телевизор включала раз в неделю — новости посмотреть. Радио не слушала принципиально. С соседями здоровалась коротко: кивнула — и мимо. А тут племянница Лариска приехала из Сочи, притащила клетку с попугаем. — Тётя Валя, ну возьмите Кешу! Мы в Испанию переезжаем, его не пустят через границу. Он умный, разговорчивый, вам веселее будет! — Мне и так весело, — буркнула Валентина Ивановна, глядя на ярко-зелёную птицу с подозрением. Попугай посмотрел на неё одним глазом, потом другим, наклонил голову и выдал: — Доброе утро, красавица! Лариска захихикала. Валентина Ивановна поджала губы. — Забирай своего болтуна. — Тёть, ну пожалуйста! Всего на месяц, пока мы не устроимся. Потом заберём, честное слово! Валентина Ивановна знала эти «месяцы». Вздохнула тяжело, махнула рукой. Клетку поставили на подоконник в кухне. Лариска убежала, пообещав звонить каждый день. Не позвонила ни ра

Антон сидел на подоконнике съёмной квартиры в Питере и смотрел на дождь. Капли стекали по стеклу, сливаясь в мутные ручьи, и казалось, что весь мир растворяется в этой серой воде. Внутри было пусто. Не больно, не грустно — просто пусто, как в заброшенном доме, где давно никто не живёт. Раньше Антон работал звукорежиссёром. Записывал музыку, создавал саундтреки для фильмов, ловил звуки города и превращал их в искусство. Но полгода назад что-то сломалось. Он перестал слышать. Не в буквальном смысле — уши работали исправно. Но музыка больше не трогала его. Звуки стали просто шумом. Мир оглох для него, а он — для мира. Психотерапевт называла это выгоранием и депрессией. Прописала таблетки, которые Антон пил через раз, и посоветовала сменить обстановку. «Уезжайте куда-нибудь, где тихо. Где нет этого городского гула». Так он оказался в Карелии, в крохотной деревушке Каменка, затерянной среди озёр и сосновых боров. Ноябрь уже вступил в свои права, и природа готовилась ко сну. Деревня состоял

Мы с Сергеем Петровичем познакомились еще в училище. Оба приехали из провинции — он из Тамбова, я из Курска. Сергей был парнем крепким, широкоплечим, с такими руками, что мог гвоздь согнуть. А я — худой, долговязый, в очках. Казалось бы, что нас может связать? Но судьба распорядилась иначе. Мы оба мечтали о настоящем деле, о работе, где можно почувствовать себя мужиком. После училища нас распределили на лесозаготовки в Якутию. Деньги там платили хорошие, а для нас, молодых и голодных до жизни, это было главное. Сергей хотел накопить на дом для матери, а я — просто посмотреть мир, вырваться из провинциальной скуки. Первые месяцы пролетели быстро. Работали на совесть, валили лес, грузили на платформы. Вечерами сидели у костра, пили чай из котелка, травили байки. Сергей рассказывал про свою Марину, которая ждала его дома, показывал фотографию — симпатичная девушка с косой до пояса. Я слушал и завидовал по-доброму. В конце октября нас отправили на дальний участок — там обнаружили хороший

Вера приехала в отцовский дом в конце октября, когда деревья уже сбросили листву, а небо затянуло серой пеленой. Развод с Игорем оставил в душе не боль — хуже: пустоту, словно кто-то вынул изнутри что-то важное и не вернул обратно. Дом встретил её скрипучими половицами и запахом сырости. Отец умер три года назад, и с тех пор здесь никто не жил. Вера ходила по комнатам, открывала шкафы, перебирала старые вещи — пыталась занять руки, чтобы голова не думала. На третий день она вышла во двор. Участок зарос лопухами и крапивой по пояс. В дальнем углу, за развалившимся сараем, Вера заметила калитку. Странно — она не помнила, чтобы здесь была калитка. Деревянная, покосившаяся, с облупившейся синей краской. Калитка вела в никуда — за ней стояла глухая стена соседского сарая. Вера подошла ближе. Калитка была заперта на ржавый крючок. Когда она протянула руку, чтобы открыть её, по спине пробежал холодок. Непонятный, необъяснимый страх заставил отдёрнуть пальцы. — Не трогай её, — раздался голос