СЛУЧАЙНЫЙ РАЗГОВОР

Сообщение от банка пришло в 14:03. Экран смартфона мигнул, равнодушно высветив сумму списания. Двенадцать тысяч четыреста рублей. Очередной платеж за красную 'Мазду', которая теперь стояла под окном мертвым грузом, покрываясь слоем городской пыли и тополиного пуха. Я смотрел на эти цифры и чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается холодная, липкая пустота. Остаток на карте: три тысячи двести. До конца месяца оставалось девятнадцать дней. Я сидел на кухне, сжимая в руках чашку с остывшим растворимым кофе. Раньше мы покупали зерновой, турецкий, с ароматом кардамона. Теперь в шкафчике стояла банка 'Якобса' по акции. Запах у него был кислый, плоский, напоминающий запах жженой пластмассы. Но Лена пила его молча, не жалуясь. Она вообще в последнее время стала пугающе молчаливой. В этот момент я должен был быть на собеседовании. Менеджер по продажам металлопроката. Оклад — сорок тысяч плюс процент. Смешно. Еще три месяца назад я, начальник логистического отде

Телефон в кармане джинсов вибрировал долго, настойчиво, будто ему было больно. Я вытащил его, стряхнул складскую пыль с экрана. Сообщение от банка. Короткое, как выстрел в упор. 'Списание средств: 1 540 000 руб. Основание: погашение просроченной задолженности по кредитному договору № 4821...' Я моргнул. Цифры не исчезли. Они светились ядовито-белым на черном фоне разбитого экрана моего старого 'Самсунга'. Полтора миллиона. Наследство бабушки. Деньги, за которые я продал её двушку в Челябинске, пахнущую корвалолом и старыми книгами. Деньги, которые должны были стать моим спасательным кругом. Ноги стали ватными. Я осел прямо на палету с коробками стирального порошка. В нос ударил резкий химический запах 'Альпийской свежести', от которого сразу замутило. — Шабанов, ты чего расселся? Фура пришла! — гаркнул Михалыч, начальник смены. Я не ответил. Я смотрел на экран, пока он не погас. В голове билась только одна мысль: 'Этого не может быть. Я же ничего не брал'. *** В отделении банка пахло

Три месяца назад жена молча собрала сумку и вышла из моей жизни, оставив меня в трёшке на Ленина, за которую я платил ипотеку десять лет. Ни скандала, ни битой посуды — только тихий щелчок замка, который оглушил сильнее выстрела. Я стоял в прихожей, держа в руках её забытый зонтик, и слушал тишину. В этой квартире мы прожили двенадцать лет. Двенадцать, Карл! А теперь здесь было так тихо, что слышно, как гудит холодильник «Бош», купленный на прошлую премию. Первую неделю я вообще не понимал, что происходит. Ходил на работу, варил себе пельмени «Цезарь» по акции, вечером тупо смотрел в стену. Автопилот. Я думал, она вернётся. Ну не может же человек просто так взять и вычеркнуть двенадцать лет, правда? Звонил ей раз пятнадцать в день. Она не брала. Писал сообщения в Вотсап. Две синие галочки загорались мгновенно, но ответа не было. Это молчание убивало медленно, как яд. А потом пришла повестка. Суд. На заседании я был как в тумане. Судья, уставшая женщина с пергидрольным начёсом, что-то

Я смотрела на этот чек уже минут пять, и буквы начинали расплываться перед глазами, как будто бумага намокла. Но она была сухой, хрустящей, противно глянцевой. Дата — две недели назад. Ювелирный салон 'Алмаз'. Сумма — сто сорок тысяч рублей. И имя. Чужое женское имя, выведенное небрежным, летящим почерком кассира в графе 'для кого': 'Елене В.'. Сто сорок тысяч. Ровно столько мы откладывали три года на ремонт ванной. Я сидела на кухне в своей старой домашней футболке, в которой обычно жарила котлеты, и слушала, как в прихожей поворачивается ключ. Щелчок, второй. Вениамин вернулся. В тот день он, как обычно, позвонил в шесть и усталым голосом сообщил, что задерживается на совещании. Я поверила. Я верила двадцать лет. Потому что верить — это удобно. Не надо ничего решать, не надо ломать привычный мир, где по выходным дача, а по пятницам — его любимый гороховый суп с копченостями. Сегодня суп тоже был. Остывал в кастрюле, покрываясь тонкой жирной пленкой. Он вошел на кухню, на ходу ослабл

Молния на дорожной сумке заела. Снова. Саша рванул её с такой силой, что я услышала треск ткани. Звук был мерзким, сухим, как ломающаяся ветка. — Не надо так, — сказала я тихо. — Порвёшь. Он замер, тяжело дыша. Спина напряжена, плечи подняты так высоко, будто он ждал удара. — А тебе не всё равно? — не оборачиваясь, бросил он. — Сумка моя. Вещи мои. Жизнь… теперь тоже моя. Он продолжил запихивать в сумку всё подряд: свитера вперемешку с зарядками, джинсы комом. На пол упала его любимая кружка с надписью 'Босс', которую я подарила на прошлый Новый год. Откололась ручка. Мы оба посмотрели на осколок. — Пять лет, Саш, — сказала я, глядя на этот жалкий кусок керамики. — Мы пять лет строили этот дом. А ты просто сгребаешь всё в кучу, как мусор, и уходишь? — Я не ухожу, Аня. Я спасаюсь. Он наконец повернулся. Лицо серое, под глазами залегли тени, но взгляд… Взгляд был чужим. Холодным, решительным и пугающе пустым. В нём не было ни вины, ни сожаления. Только глухое раздражение человека, котор

— Екатерина, ключи положи на тумбочку. Срок тебе до пятницы, — голос Тамары Петровны звучал не громко, но так, будто она забивала гвозди в крышку чьего-то гроба. В моего, наверное. Я стояла посреди кухни, сжимая в руках мокрое полотенце. В раковине сиротливо лежала немытая чашка с надписью «Любимому мужу». Максима уже сорок дней как не было, а чашка всё ещё стояла. — Тамара Петровна, я здесь живу восемь лет, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это мой дом. Свекровь — бывшая, но от этого не менее властная — аккуратно поправила воротник черного пальто. Она даже не присела, хотя я предлагала чай. Пришла, осмотрелась как хозяйка, провела пальцем по пыльной полке. — Твой дом остался в Самаре, в хрущевке с видом на трубы, — отрезала она. — А здесь квартира моего сына. Оформлена на него. Ты тут жила на птичьих правах, пока Максимушка был добр. А теперь всё. Наследники мы с отцом. И Игорь. Игорь, брат Максима, стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. Он был младше, наглее и

Я стоял у железной двери и слушал, как за ней шипит масло на сковородке. Пахло пригоревшим луком и дешевой вареной колбасой. Тем самым запахом, который въедается в обои, в одежду, в кожу. Запахом безысходности. Дверь эта — обычный кусок ржавого металла, кое-как выкрашенный серой половой краской, — делила нашу трешку-коммуналку на две неравные вселенные. Там, за ней, жили люди. Там был свет, там работал телевизор, оттуда доносились голоса. Там жили мой отец, мать и сестра. Здесь, по эту сторону, в узком, заваленном хламом коридоре, существовал я. Свет в моей комнате не горел уже третью неделю. Отец сдержал слово: перерезал провод, идущий к моей комнате от щитка. Сказал просто, без злости, глядя куда-то поверх моего плеча: — Заплатишь за три месяца — скручу обратно. Нет денег — сиди в темноте. Ты же у нас гордый. Я не платил. Денег не было. В кармане джинсов, купленных еще в 'сытые' времена, лежала скомканная сотка и проездной. На карточке — минус восемьсот рублей за обслуживание. Работ

Я стоял в дверном проеме и слушал этот звук. Ззз-ип. Ззз-ип. Молния на дешевом китайском чемодане заедала. Надя дергала её с остервенением, ломая ногти. На полу валялись её вещи: три кофточки из масс-маркета, фен 'Philips', купленный по акции, и стопка моего терпения. Которое лопнуло. — Леш, я так больше не могу, — она не кричала. Она шипела, как проколотая шина. — Мне сорок шесть лет. Я не школьница, чтобы прятаться по съемным углам, когда у моего мужика есть своя трешка на Ленинском. Я молчал. Что тут скажешь? Квартира есть. Пятьдесят четыре квадратных метра, третий этаж, сталинка с высокими потолками. Моя гордость. Моя крепость. Только вот комендант у этой крепость — моя бывшая жена. Наталья. Которая вообще-то не совсем бывшая. Мы развелись в девяносто восьмом. Август, дефолт, все летит в тартарары. На заводе тогда сказали: 'Лешка, хочешь сохранить служебное жилье — мути воду. Или ты одинокий, или выселяем'. Мы с Наташкой сели на кухне, выпили водки — паленой, 'Рояля' тогда уже не