Ведьмины рассказы

В нашем посёлке не боялись чёрных кошек. Их не прогоняли с дороги, не плевали через плечо и не считали предвестниками несчастья. Наоборот, старики оставляли для них молоко у калиток и никогда не закрывали подвалы в сильные морозы. Боялись здесь только одного кота. Огромного, чёрного, с жёлтыми глазами. Он появлялся исключительно по ночам и всегда шёл со стороны кладбища. Если кот садился возле чьего-нибудь дома, хозяин начинал готовиться к похоронам. Через три дня в этом доме кто-нибудь умирал. Я считал это деревенской сказкой, пока однажды вечером не увидел его на собственном крыльце. В Глухомань я вернулся после смерти бабушки Анны. Она прожила восемьдесят семь лет и до последнего дня обходилась без посторонней помощи. Нашли её утром в постели. На лице застыло спокойное выражение, а правая рука лежала поверх одеяла, словно перед смертью она пыталась кого-то погладить. В доме не оказалось следов взлома. Только возле открытого окна темнели мокрые отпечатки кошачьих лап. На похороны при

В нашей деревне детям запрещали ходить в лес после заката. Не потому, что там водились волки. Волки хотя бы рычали, оставляли следы и боялись огня. В здешнем лесу обитало нечто другое. Оно пряталось под переплетёнными ветвями и наблюдало за людьми десятками жёлтых глаз. Старики называли его Корневой Матерью и предупреждали: если заметишь среди кустов два светящихся огонька — медленно отступай. Если увидишь четыре — закрой глаза и не двигайся. Но если огней окажется больше десяти, спасаться уже поздно. Потому что это не одно существо смотрит на тебя. Это смотрят все, кого лес успел забрать. Я вернулся в деревню Вязовку через двадцать три года после исчезновения младшего брата. От бабушки мне остался покосившийся дом на окраине. Я собирался разобрать вещи, подписать бумаги и уехать следующим утром. Оставаться здесь дольше не хотелось. Слишком многое напоминало о той ночи. Мише было девять. Мне — двенадцать. Мы ушли в лес искать телёнка и заблудились. К деревне я вышел один, босой, весь в

После смерти дяди мне досталась квартира, в которой никто не жил почти двадцать лет. В завещании было всего одно странное условие: я не должен снимать овальное зеркало в ванной. Нотариус дважды перечитал эту строчку, а потом усмехнулся: — Покойный, видимо, очень дорожил вещью. Я тоже улыбнулся. Тогда я ещё не знал, почему дядя заколотил дверь ванной снаружи. И почему перед смертью он попросил похоронить его лицом вниз. Дядю Бориса я почти не помнил. В детстве родители несколько раз брали меня к нему в гости, но затем он внезапно перестал общаться с семьёй. Мать говорила, что Борис заболел и не хочет никого видеть. Отец называл его сумасшедшим. Со временем о нём просто перестали вспоминать. Квартира находилась в старом доме, предназначенном под снос. В подъезде пахло сыростью, штукатурка осыпалась, а на верхнем этаже не горела ни одна лампочка. Когда я открыл дверь, меня встретила тишина. Плотные шторы не пропускали дневной свет. Мебель была накрыта серыми простынями. Часы в гостиной ос

Янтарным глазом она видит тех, кому скоро умирать. Голубым — тех, кто уже умер, но почему-то продолжает жить. В детстве я считала это страшной сказкой. Но спустя двадцать лет лиса пришла к моему окну. В зубах она держала письмо от отца, похороненного три дня назад. На конверте было написано: «Лида, не позволяй кладбищу вспомнить твоё настоящее имя». Я вернулась в Чернореченск в конце октября. Поезд прибыл перед полуночью. Перрон оказался пуст, фонари едва горели, а над крышами старых домов висела огромная белая луна. Город почти не изменился. Те же узкие улицы, каменные особняки и острые башни собора. Только окна домов теперь закрывали тяжёлыми ставнями, а над каждой дверью висели пучки сухой полыни. Я приехала на похороны отца. Его нашли у кладбищенских ворот. Он стоял на коленях перед запертой решёткой, прижимая к груди старую детскую фотографию. На теле не было ни ран, ни следов борьбы. Врачи сказали, что остановилось сердце. Гробовщик, осматривавший тело, утверждал другое. Перед см

Когда пустая колыбель заскрипела, Фёдор понял: кто-то всё-таки пришёл. Он стоял на коленях посреди старой избы, сжимая потемневший нож обеими руками. Вокруг горели тринадцать свечей. Их пламя вытянулось в сторону колыбели, словно оттуда тянуло невидимым ветром. За открытой дверью синела зимняя ночь. Над лесом висел тонкий месяц, снег медленно заметал ведущие к дому следы. Фёдор насчитал только одну цепочку. Свою. Но теперь возле порога появились другие отпечатки — маленькие, босые. Они начинались прямо у двери и тянулись к колыбели. Из-под серого полотна донёсся тихий детский голос: — Папа… почему ты так долго меня искал? Фёдор закрыл глаза. Семь лет он мечтал услышать эти слова. И всё же старуха предупреждала: что бы ни заговорило из колыбели, отвечать нельзя. Особенно если оно назовёт его папой. Анюта пропала в ночь своего рождения. Никто не понял, как это произошло. Фёдор всего на несколько минут вышел во двор за дровами. Его жена Марья оставалась возле ребёнка. Когда он вернулся, в

В нашей деревне говорили: если на закате увидишь на дороге человека с косой, не пытайся разглядеть его лицо. Не беги. Не прячься. Не произноси молитв. Просто сойди на обочину и опусти голову. Если шаги пройдут мимо — проживёшь ещё год. Если остановятся рядом — значит, за тобой пришли. Старик Егор не верил в эту примету. До тех пор, пока однажды осенью шаги не остановились за его спиной. Егору Петровичу было семьдесят три года. Он жил один в крайнем доме деревни Бережки, возле заброшенной дороги, уходившей через лес к старому кладбищу. Жена его умерла давно. Дочь перебралась в город и приезжала редко. Соседи навещали старика, приносили хлеб и лекарства, но подолгу не задерживались. В доме Егора было неуютно. По ночам на чердаке кто-то ходил. Из подпола доносилось тяжёлое дыхание, а часы в большой комнате каждый вечер останавливались в одно и то же время — без семи минут шесть. Именно в этот час много лет назад умерла его жена Анна. Егор никому не рассказывал, что иногда слышал её голос.

В ту ночь в усадьбе танцевали мёртвые. Они кружились под хрустальными люстрами, которых ещё час назад не было. Бледные женщины в старинных платьях скользили над полом, не касаясь его ногами. Мужчины в потемневших фраках бережно держали их за руки. И лишь одна девушка стояла без пары. Она смотрела на меня. А потом протянула прозрачную ладонь и прошептала: — Вы опоздали на сто семнадцать лет, Алексей. Но я всё равно дождалась. Я зарабатываю тем, что фотографирую старые здания перед сносом. Заброшенные фабрики, доходные дома, усадьбы — всё, что скоро исчезнет, но ещё хранит следы прежней жизни. Заказ на съёмку усадьбы Вельских поступил в конце ноября. Новый владелец собирался снести дом и построить на его месте гостиницу. Мне следовало провести внутри одну ночь, снять интерьеры при разном освещении и утром передать материалы архитекторам. Ничего необычного. Насторожило меня только одно: усадьба отсутствовала на современных картах. Старый навигатор привёл меня к заросшей дороге и сообщил,

В нашей деревне говорили: каждое полнолуние из тумана выходит чёрная лодка. В ней нет живых гребцов. Её паруса давно истлели, борта обросли ракушками, а на носу стоит высокая фигура в саване. В одной руке она держит косу, другой пересчитывает черепа, лежащие на дне. Если лодочник досчитает до тринадцати и поднимет голову — в деревне кто-нибудь умрёт. Но страшнее всего другое. Иногда в его лодке не хватает одного пассажира. Тогда он причаливает к берегу и называет имя того, за кем пришёл. Я вернулся в Прибрежное после двадцати лет отсутствия, чтобы похоронить отца. Его нашли ранним утром возле старого маяка. Он сидел на камнях лицом к морю, сжимая в руке потемневшую серебряную монету. На теле не обнаружили ни ран, ни следов борьбы. Врачи решили, что остановилось сердце. Однако деревенские старики шептались о другом. Накануне ночью отец слышал, как кто-то трижды ударил веслом по воде. На похоронах ко мне подошла слепая Аграфена. Ей было далеко за девяносто, но говорила она громко и увере

В деревне говорили, что крылья появляются только у тех, кто умер, не успев попрощаться. Поэтому, когда на пустоши нашли девушку с белыми крыльями за спиной, никто не решился подойти к ней первым. Она стояла среди серого тумана, босая, в тонком мокром платье. Длинные чёрные волосы закрывали лицо, а из спины торчали две стрелы. Перья вокруг наконечников были испачканы чем-то тёмным, но крови на них не было. Девушка смотрела в сторону деревни. И ждала. Я увидел её на рассвете. Возвращался от станции, когда заметил в тумане странную фигуру. Сначала подумал, что это сломанное дерево или чей-то брошенный манекен. Но потом одно из крыльев дрогнуло. Я остановился. Девушка медленно повернула голову. Лицо у неё было молодым, почти детским, но взгляд — усталым и холодным. — Вы заблудились? — спросил я. Она ничего не ответила. Только подняла руку и указала на стрелу, торчавшую из её крыла. Я решил, что она просит о помощи. — Нужно вызвать врача? Девушка покачала головой. Затем прошептала: — Не выт

Когда в деревне Чернолесье умирал человек, на кладбище всегда звонил колокол. Даже если колокольня давно обрушилась. Даже если рядом не было ни одного живого. Сначала жители пытались объяснить это ветром. Потом — проделками подростков. Но после того как колокол прозвучал в ночь смерти старого мельника, а утром на его могиле обнаружили свежие следы цепей, к кладбищу перестали ходить после заката. Все, кроме Ильи. Илья работал в городской службе ритуальных перевозок. Он видел смерть часто и потому считал суеверия пустой тратой времени. Когда ему позвонили из Чернолесья, он не удивился. — Нужно забрать старый гроб из часовни, — сказал незнакомый мужской голос. — До полуночи. — Почему не утром? На другом конце повисла пауза. — После полуночи его уже не будет в часовне. Илья усмехнулся. — Гроб сам уйдёт? — Не сам. Связь оборвалась. Через два часа он уже ехал по разбитой дороге к деревне. Небо было затянуто тяжёлыми тучами, а между голых деревьев стелился густой туман. Фары выхватывали из те