Я ТЕБЕ НЕ ВЕРЮ

Второго сентября 1800 года в дворцовой церкви Гатчины венчали двоих, которые до сговора не сказали друг другу и двух слов. У аналоя стоял невысокий смуглый генерал с орлиным носом и лицом, выдубленным десятком кампаний. Рядом белела шестнадцатилетняя невеста, тоненькая, золотоволосая, с кожей такой алебастровой, что граф Ланжерон после обронит про эту пару: жена была настолько бела, насколько муж был чёрен, и хороша как ангел. Свёл их под венец не случай и не сердечная склонность, а высочайшая прихоть. Император Павел, довольный гатчинскими манёврами, надумал осчастливить любимого генерала и сосватал ему первую богачку империи, не потрудившись спросить ни жениха, ни невесту. — Я нашёл тебе пару, князь, — объявил государь, потирая руки. — Скавронская. И собой хороша, и приданое за ней царское. Ступай, благодари. Пётр Иванович поклонился. Перечить самодержцу было всё равно что встать спиной к заряженной пушке. Хороша, ничего не скажешь, глаз не отвести. Только что ей во мне, старом рубак

В тот августовский день 1800 года в Лайм-Реджисе показывали конные трюки, и полгородка высыпало на луг поглазеть на лошадей. Соседка держала на руках чужого ребёнка, девочку пятнадцати месяцев от роду, и вместе с двумя другими женщинами спряталась от налетевшего ливня под старым вязом. Небо лопнуло белой вспышкой. Когда едкий дым рассеялся, три женщины лежали на траве мёртвые, а младенец на руках у одной из них дышал. Малютку отнесли домой и отогрели в лохани с тёплой водой. Она открыла глаза и обвела горницу таким внимательным взглядом, что мать перекрестилась. Господи, Ты дал и Ты взял, скольких уж прибрал к себе крошками. Эту оставь. Раз пощадил под Своей молнией, знать, она Тебе на что-то надобна. Молли Эннинг рожала почти каждый год, но дети умирали один за другим, и до взрослых лет дотянули только двое: сын Джозеф да вот эта малышка, которую теперь весь городок считал отмеченной. Поговаривали, что прежде хворая девочка после грозы сделалась смышлёной не по летам. Молнию записали

В середине шестидесятых годов в полутёмном зале Московского театра сатиры молодой начинающий режиссёр впервые репетировал со знаменитой труппой. И вдруг из темноты партера громыхнул насмешливый женский голос, от которого новичок похолодел. — Ну что это такое! Когда человек ничего не умеет, он сразу лезет в режиссуру. Режиссёра звали Марк Захаров, и ему ещё только предстояло стать живым классиком. А голос принадлежал Татьяне Пельтцер, актрисе, перед которой трепетали самые маститые постановщики и которую при этом нежно обожала вся огромная страна. В этом и заключался её удивительный парадокс. Грозу всех театров, способную одним словом вогнать режиссёра в краску, а то и в слёзы, миллионы зрителей знали и любили как добрейшую, уютную, родную бабушку. За что же ей всё прощали? Чтобы понять это, надо знать, какой ценой далась ей эта поздняя слава. Сцена была у Татьяны в крови с самого детства. Отец её, Иван Романович Пельтцер, был известным актёром и режиссёром, держал до революции собстве

Весной восемьдесят пятого года пятнадцатилетний московский школьник не мог спокойно пройти по родной улице. Стоило ему выйти из подъезда, как навстречу неслось восторженное: «Коля! Коля Герасимов!» Девчонки караулили его у дома, совали записки, выпрашивали автографы, краснели и хихикали ему вслед. Вся огромная страна, от Бреста до Камчатки, в те месяцы была без памяти влюблена в мальчишку с честными доверчивыми глазами, который на экране гонялся за космическими пиратами и спасал будущее человечества. Школьника звали Алексей Фомкин, и он в одночасье сделался кумиром целого поколения советских детей. Однажды стайка девчонок зажала его в школьном коридоре. — Коля, миленький, дай автограф! И мне, и мне тоже! — наперебой тянули они к нему тетрадки. — Да я не Коля, я вообще-то Лёша, — смущённо бормотал он, отбиваясь. Но его никто и слушать не желал. Этой свалившейся славе сам он был, кажется, совсем не рад. Под чужими восторженными взглядами подросток только ёжился и мрачнел. Опять глазеют,

Двадцать пятого мая 1727 года в петербургском дворце светлейшего князя пахло горячим воском, лаком и духами трёхсот придворных, которым было велено радоваться. Архиепископ Феофан Прокопович поднял два обручальных кольца, и зал склонился, словно пшеница под ветром. Жениху едва сравнялось одиннадцать. Он стоял красный, с распухшими от слёз глазами, и упорно смотрел в наборный паркет, будто там могла открыться спасительная щель. Невесте было пятнадцать, и через минуту дочь Александра Даниловича Меншикова делалась государыней-невестой, императорским высочеством, без пяти минут русской царицей. Господи, только бы не заплакать при всех. Пётр Сапега в этой самой зале целовал мне руку и смеялся, а этот мальчишка ревёт, как телёнок, которого ведут на ярмарку. И меня ведут. Двое нас тут таких. Мария умела держать лицо. Этому при дворе учат раньше, чем грамоте. Назавтра во дворце давали парадный обед и бал, ей отписали собственный двор и тридцать четыре тысячи рублей в год на его содержание, гофм

В тридцать третьем году, незадолго до своего отъезда за океан, пожилой человек с растрёпанной седой шевелюрой в последний раз обнял своего младшего сына. Ни отец, ни сын ещё не догадывались, что видятся в последний раз в жизни. Отца звали Альберт Эйнштейн, и был он, должно быть, самым знаменитым человеком на земле. Сына звали Эдуард, дома его ласково кликали Тете, и он медленно сходил с ума. Эйнштейн бежал от нацистов за океан, в Америку, и уезжал навсегда. Сын оставался в Швейцарии, один на один со своей болезнью. А в тот последний день Тете, как в детстве, сел за рояль и играл отцу долго и исступлённо. Эйнштейн слушал, комкая шляпу в руках. — Хорошо играешь, Тете. Береги себя, я скоро напишу, — сказал он на прощание чуть охрипшим голосом. — Ты ведь вернёшься, папа? — спросил сын, не отрывая рук от клавиш. — Конечно вернусь, — ответил отец. Он не вернулся. В Европу великий физик больше не приедет никогда, и сына, угасавшего в психиатрической лечебнице, не навестит ни разу до самой сво

Зимой тысяча восемьсот семнадцатого года в богатой пензенской усадьбе Тарханы только что отпели молодую хозяйку. Ей был всего двадцать один год. А над едва осевшей её могилой двое близких ей людей сошлись уже не для общего горя. Они сошлись для торга, страшнее которого не бывает на свете, ведь делили они живого человека, осиротевшего двухлетнего мальчика. С одной стороны стоял отец, нищий отставной капитан Юрий Петрович Лермонтов. С другой стояла тёща, властная и несметно богатая Елизавета Арсеньева, в один год потерявшая единственную дочь и не желавшая терять более ничего. — Оставишь Мишеньку мне, и он будет богат, выучен, выведен в люди, — чеканила старуха, не повышая голоса. — Заберёшь к себе — не получит от меня ни десятины. Ни Тархан, ни денег, ничего. Пустишь родную кровь по миру. — Он мой сын, — глухо ответил капитан. — Сын твой, да что ты ему дашь? Кропотово своё нищее? Долги? — она глядела на зятя без злобы, спокойно, как глядят на проигравшего. — Подумай, капитан. Один раз в

Осенью тысяча семьсот восемьдесят девятого года вся читающая Германия наткнулась в одном журнале на странные стихи. Тринадцать пылких строф, в которых незнакомая молодая девушка из далёкой Швабии прилюдно объяснялась поэту в любви и без всяких обиняков предлагала ему руку и сердце. Заочно. Не видев его ни разу в жизни. И дошли эти стихи до скромного садового домика в Гёттингене, где доживал свой век небогатый поэт. Звали его Готфрид Август Бюргер, и был он человеком знаменитым. Вся читающая Германия знала наизусть его балладу «Ленора», по которой мёртвый жених уносит невесту на коне в могилу. А ещё именно он три года назад подарил миру самого весёлого враля на свете, барона Мюнхгаузена, того, что вытаскивает себя из болота за собственную косичку и летает верхом на пушечном ядре. Создатель великого фантазёра держал в руках стихи и не знал, что сам вот-вот поверит в самую невероятную сказку из всех. В сказку о том, что молодая красавица влюбилась в немолодого, бедного, дважды овдовевшего

Двадцать седьмого октября тысяча шестьсот шестьдесят второго года в Амстердаме стареющий, обнищавший художник поставил подпись под бумагой, которую совестно даже пересказывать. Он продавал чужим людям могилу собственной жены. Художника звали Рембрандт ван Рейн, и был он, должно быть, величайшим живописцем своего века. Женщину, что лежала в той могиле в старой церкви Аудекерк, звали Саския. Когда-то он писал её богиней, осыпал на холстах жемчугом и золотом, сажал на колени и поднимал за её здоровье полный бокал. А теперь, через двадцать лет после её смерти, торговал местом её последнего покоя, потому что позарез нужны были деньги. Церковный служитель пересчитал монеты и сделал пометку в книге. — Стало быть, место в Аудекерк за вами больше не числится, мейстер ван Рейн, — сказал он негромко. — Подпись вот здесь. — Знаю. Давайте перо, — глухо отозвался художник. Рембрандт подписал. Рука, написавшая сотни шедевров, не дрогнула, зато сердце, должно быть, разрывалось на части. Прости меня, С

В начале февраля двадцатого года от одесского мола отчаливал переполненный пароход, и на верхней палубе, стиснутая чужими спинами и баулами, стояла молодая женщина с двумя маленькими девочками. Позади дымила Одесса, в которую уже входили части Красной армии. Впереди лежало серое зимнее море и полная неизвестность. А в руке женщина сжимала единственное, что могло уберечь всех троих от красного берега и большевистской проверки на трапе, греческие бумаги. Звали женщину Надежда, и приходилась она девочкам родной тёткой. Малышки рядом, Женя и Нонна, ещё не понимали толком, куда и зачем их везут. — Тётя, а мы скоро домой? — спросила младшая, ёжась от ветра. — Скоро, котёнок. Съездим за море и вернёмся. Тётка соврала и сама это знала. Возвращаться было некуда и не к кому. Пока берег медленно уползал назад в зимнюю мглу, в висках у неё стучала одна и та же лихорадочная, безостановочная мольба. Только бы пропустили на трап, только бы не завернули и не отняли. Вера, слышишь меня? Я их вытащу, сб