Я ТЕБЕ НЕ ВЕРЮ

«Он называл это финансовой грамотностью. За 4 месяца я внесла в таблицу 412 записей, включая 340 руб. на кофе. Муж внес 19. При этом каждое воскресенье в 20:00 разбирали именно мои строки». Так эту историю рассказывает Диана, 34 года, из Ставрополя. Работает менеджером в турагентстве. Оклад 32 тысячи руб. плюс проценты: в сезон выходит до 58 тысяч руб., зимой около 38 тысяч руб. Каждый день продает людям море, а сама в отпуске не была 3 года. Муж Тимофей, 37 лет, инженер-энергетик в электросетях, 96 тысяч руб. Сын Матвей, 8 лет, второй класс, футбольная секция 4 200 руб. в месяц. Ипотека - 2-комнатная в 204-м квартале, платеж 39 400 руб. Скандалов у них никогда не было. Это стоит сказать сразу: Тимофей не пил, не кричал, не поднимал руку и денег не прятал. Он просто очень любил порядок. Началось все с курса. Тимофей посмотрел серию роликов про семейный бюджет, потом купил за 2 900 руб. вебинар «Бюджет за 30 дней» и загорелся. Он сделал таблицу в облаке. 24 категории, автоматические сум

В начале мая 1999 года в небольшую киевскую квартиру один за другим поднимались редкие гости. Несли цветы и домашние пироги, кто-то прихватил бутылку кагора. Дверь открывала маленькая, высохшая старушка с белыми волосами, и не сразу верилось, что это она, Нонна Копержинская, чей хохот когда-то знала и любила вся Украина. Болезнь съела её почти дочиста, но глаза остались прежними, живыми и насмешливыми. — Нонночка, да ты у нас именинница, цветёшь! — бодрились с порога гости. — Бросьте, родные. Какое там цвету. Спасибо, что пришли старуху проведать, — отмахивалась она и спешила к столу. Стол она собрала, как умела всю жизнь, на последние гроши: селёдка под луком да отварная картошка в мундире. Гостей усадила, угощала от души, а под конец вечера вдруг расплакалась. Пришли. Не побоялись, не побрезговали. А ведь могли бы и забыть, как все забыли. Чем мне их теперь отдарить? Ни денег, ни сил уже не осталось. Одна благодарность да слёзы дурацкие. Стыдно перед ними, что и угостить-то нечем. —

Когда двух родных сестёр расспрашивали об их матери, они описывали словно двух разных женщин. Младшая, Имоджен, говорила о ней с горечью: высокомерная, неуверенная в себе, претенциозная и, по её собственным словам, «без капли материнского инстинкта». Старшая, Джиллиан, вспоминала совсем иное: «справедливая и любящая мать, удивительная подруга». А ведь обе говорили об одной и той же женщине, об Энид Блайтон, самой читаемой детской писательнице Британии, чьи книги сделали счастливыми миллионы ребятишек по всему свету. Так кто же она была на самом деле? Добрая «тётушка Энид», подарившая целым поколениям безоблачное детство, или холодная женщина, не сумевшая согреть родных дочерей? Однозначного ответа нет и поныне. Размах её был невероятный. Из-под пера писательницы вышло около семисот книг: «Великолепная пятёрка», «Тайная семёрка», истории про человечка Нодди, про волшебное Дерево. Работала она с одержимостью, по нескольку тысяч слов в день, выстукивая на машинке целые миры, где дети сам

В тихом Староконюшенном переулке старой Москвы и поныне стоит резной деревянный терем, каких в столице наперечёт. Кружевные наличники, башенки, узорное крыльцо, будто сошедшее со страниц русской сказки. Долгие годы хозяином этого чуда был один из самых мощных актёров своего поколения, Александр Шалвович Пороховщиков. Особняк он почитал не просто жильём, а родовым гнездом, святыней, делом и смыслом всей своей жизни. — Это мои корни, моя кровь, — говорил он гостям, обводя рукой комнаты. — Здесь будет музей нашей семьи. Я ради того и живу, чтобы вернуть и сберечь это гнездо. — Дорого же оно вам далось, Александр Шалвович, — качали головой гости. — А честь рода дёшево не стоит, — отвечал хозяин. Он и вообразить не мог, чем обернётся эта страстная любовь к фамильному гнезду. Что именно здесь, в резных стенах, разыграется самая страшная трагедия его жизни. И что едва он сам и его жена начнут уходить из мира, вокруг особняка закипит постыдная возня за квадратные метры. Гордиться было чем. Пр

Двадцать девятого апреля 1795 года в петербургском храме венчали дочь самого прославленного полководца России. На невесте, тоненькой и тихой девятнадцатилетней девушке, белела фата, а рядом возвышался жених, граф Николай Зубов, плечистый и грубоватый, с тяжёлым взглядом заядлого охотника. Гремел хор, плавились свечи, у алтаря сходился весь цвет столицы. — Вот так пара. Голубка да медведь, — шептались в толпе гостей. — Тише ты. Зубовы нынче в силе, сама государыня их жалует, — осаживал сосед. Не было среди гостей лишь одного человека, того, кому невеста была дороже всех викторий, родного отца. Александр Васильевич Суворов в эти дни оставался с войсками в Польше и на свадьбу любимой Суворочки приехать никак не мог. Папенька, ну где же ты? Ты выигрывал сражение за сражением, а от этого венца уберечь меня не сумел. Стою я подле чужого, грубого человека, а сама всё думаю о твоих письмах, о «милой Суворочке». Кончилось моё детство. Оборвались навсегда твои ласковые строки. Великий полководец

Письмоводитель обмакнул перо и замер: слепой старик в кресле только что назвал собственных детей недобрыми и недостойными ни единого пенни. За окном дома на Артиллери-Уолк, у самых полей Банхилл, стоял июль 1674 года. Духота была такая, что чернила подсыхали на острие пера, и в комнате пахло разогретым воском и пылью переплётов. Хозяин сидел очень прямо, сложив руки на коленях, и диктовал свою последнюю волю ровно, без запинки, как человек, который четверть века сочиняет вслух и давно обходится без бумаги. Завещание выходило коротким. Всё нажитое отходило жене, Элизабет. Трём дочерям от первого брака доставалась лишь материнская доля, тысяча фунтов приданого, которых, как знали в доме решительно все, никто и никогда не платил. Кристофер Милтон, младший брат поэта и человек, искушённый в законах, осторожно переспросил, точно ли записывать про детей этакое. — Пишите как сказано, — отозвался незрячий, не поворачивая головы. — Они были со мною недобры. Я дал им наречия половины мира, а они

Августовским днём 1965 года в Хиросиме, у подножия памятника погибшим детям, стоял немолодой горец в простом тёмном костюме. Вокруг на ветру шелестели тысячи бумажных журавликов, белых, алых, золотых, принесённых сюда людьми со всего света в память о маленькой Садако. Девочка эта пережила атомный взрыв, но лучевая болезнь всё же настигла её, и, поверив древнему поверью, она складывала бумажных птиц: сложишь тысячу, и небо подарит исцеление. Тысячу она сложить не успела. Гамзатов приехал в Японию с советской делегацией, повидал за поездку многое, но именно здесь, среди этих хрупких бумажных стаек, что-то надломилось у него в груди. У Вечного огня в Парке мира было тихо, лишь шуршали бумажные крылья, и тишина эта говорила громче любых речей. Память о войне, которую он гнал от себя двадцать лет, вдруг подступила к самому горлу. Горца звали Расул Гамзатов, аварский поэт из дагестанского аула Цада. — Здесь каждый журавлик, господин Гамзатов, чья-то надежда, — тихо пояснил японский провожаты

В семидесятые годы на негласных московских пирах, куда простым смертным хода не было, царила невысокая женщина с дерзкими глазами и крупными бриллиантами в ушах. Вокруг неё вился черноокий цыганский красавец-певец, лилось рекой шампанское, до рассвета звенели гитары театра «Ромэн». Это была Галина Брежнева, единственная дочь всесильного генерального секретаря, и в ту пору ей, казалось, дозволено было в стране решительно всё. — Спой ещё, Боря, для меня одной, — смеялась она, поправляя серьгу с тяжёлым камнем. — Для тебя, голубка, хоть до утра, — отзывался цыган и подхватывал гитару. Мне можно. Мне всё можно. Хочу певца, хочу новый камень, хочу гулять до зари. Я дочь самого Брежнева, кто мне тут указ? Жизнь одна, и прожить её надо ярко, а не за конспектами да президиумами, как папины унылые старцы. Весь столичный бомонд знал простую истину: хочешь достать дефицит, уладить дело, попасть туда, куда простым смертным заказано, ищи подход к Галине Леонидовне. Жила она широко и шумно, в открыт

В декабре 1922 года на Лионском вокзале Парижа молодая женщина стерегла на вагонном сиденье небольшой саквояж. В нём лежало сокровище: почти всё, что успел написать к тому дню её муж, начинающий и пока никому не известный Эрнест Хемингуэй. Рукописи, черновики, копии под копирку, она собрала всё до единого листочка, чтобы отвезти его в Швейцарию и порадовать мужа работой на рождественских каникулах. Хэдли отлучилась на минуту, купить в дорогу бутылку воды. Когда вернулась, саквояжа на месте не было. Господи, только не это. Я же отошла на минуту. Там всё, что он написал, вся его душа на этих листках. Как я ему скажу? Как теперь в глаза посмотрю? Лучше бы я сама сгинула вместе с этим проклятым чемоданом. Пропажу так и не нашли. А Эрнест, услыхав, что исчезли даже копии под копирку, побелел и почти ничего не сказал, и это было страшнее любого крика. — Но черновики, копии ты ведь дома оставила? — переспросил он, ещё на что-то надеясь. — И копии там были, Тэти. Все до одной, — выдохнула она.

В августе 1948 года в тихой Лозанне венчались двое изгнанников. Глава Дома Романовых в эмиграции Владимир Кириллович вёл к алтарю грузинскую княжну Леониду Багратион-Мухранскую. Свадьба двух обездоленных царственных родов могла бы стать сказкой о верности назло судьбе. Но по русским монархическим гостиным от Парижа до Нью-Йорка уже полз недобрый шёпот. — Хороша невеста, да не ровня жениху, — поджимали губы одни. — Какие они цари? Простые князья, каких в империи было пруд пруди. — А кровь Багратионов древнее романовской, — горячились другие. — Они на престоле сидели, когда о Романовых ещё и слыхом не слыхивали. — Князь и есть князь, закон писан для всех, — стоял на своём строгий старик в орденах. Мне ли доказывать, кто я такая? Предки мои венчались на царство тысячу лет назад, в храмах, каких эти важные господа и не видывали. А они сидят и судят, достойна ли дочь грузинских царей войти в их семью. Достойна ли. До чего же надо было довести наш род, чтобы дошло до этакого позора. В этом и