ДИНИС ГРИММ

Двенадцатого октября, ровно за месяц до нашей серебряной свадьбы, я открыл банковское приложение жены. Она попросила проверить, пришла ли пенсия её матери. Пенсия пришла. А ниже, строчкой под ней, висел перевод: пятнадцать тысяч рублей, получатель Андрей Витальевич К. Я пролистал вниз. Пятнадцать тысяч в сентябре. В августе. В июле. Я листал, пока палец не устал. Переводы шли каждый месяц, одного и того же числа, четыре года подряд. Синий шарф на крючке Мы с Ниной прожили вместе двадцать четыре года. Детей у нас нет. Не потому, что не хотели, а потому что не получилось. Восемь лет врачей, анализов, очередей в коридорах с жёлтыми стульями, и в конце один приговор: у Нины проблема, шансов почти нет. Я тогда сказал ей, что мне никто не нужен, кроме неё. И я не врал. Но в тот вечер я сидел на кухне с её телефоном в руках, и у меня холодели пальцы. Андрей Витальевич. Кто это? Зачем ему деньги моей жены? Почему она ни разу, ни одним словом? Нина вышла из ванной, в халате, с полотенцем

— Ваша тоже в бассейн ходит? Я даже не сразу понял, что это мне. Стекло опущено, я жую пирожок с капустой, жду сына с тренировки. А у двери стоит мужик. Невысокий, в пуховике, шапка на затылке. Глаза красные, как будто не спал дня три. — Чего? — говорю. — Жена, говорю. Ваша. Тоже по вторникам и четвергам плавает? Вечерняя группа. С семи до восьми. — Сын у меня тут. Секция. — А, — он кивнул. — Сын. Ну да. У меня тоже сын был бы. Если б она захотела. И пошёл. Прямо ко входу, к стеклянной двери. Я пирожок доел, вытер руки о штаны и подумал: странный какой-то. Бывает. А потом вспомнил. Вторник и четверг. С семи до восьми. Марина ходила в бассейн по вторникам и четвергам. Второй год. Говорила — спина. Спина у неё и правда болела. Это я знаю точно, я ей эту спину сколько лет мазал. Дурацкой мазью с перцем, от которой потом руки горят, хоть в снег суй. — Не туда, — говорила она. — Левее. Ещё. Ну Саш, ну левее же! — Я и так левее. — Это правее. — Это смотря откуда смотреть. — Ой,

Двенадцатого октября мы с Леной должны были праздновать пятнадцать лет брака. Я купил жёлтые тюльпаны, её любимые, хотя в октябре их пришлось искать по трём магазинам. А вечером я стоял у чужой калитки за сорок километров от дома и смотрел, как моя жена целует в макушку мальчика лет семи. У мальчика были мои глаза. Чек в бардачке Началось всё за неделю до годовщины, с ерунды. У Лены барахлил аккумулятор, и я взял её машину, чтобы съездить на станцию. Полез в бардачок за документами. Среди салфеток и старых квитанций лежал чек из детского магазина. Кроссовки, размер тридцатый. Куртка на рост сто двадцать два. Дата стояла свежая, прошлый вторник. Я сидел в машине минут десять и не заводил мотор. Руки лежали на руле, и я почему-то разглядывал свои ногти. Потому что детей у нас не было. И уже не будет. Пятнадцать лет попыток Мы начали пробовать почти сразу после свадьбы. Первые три года смеялись: успеем, куда спешить. Потом смеяться перестали. Врачи, анализы, очереди в коридорах,

Четырнадцатого сентября нам с Леной исполнилось двадцать лет. В тот вечер она положила передо мной на стол тонкую белую палочку с двумя красными полосками. И заплакала. От счастья. А я смотрел на эти полоски и знал точно, как знают свою дату рождения: этого ребёнка я ей дать не мог. Кран, который капал двадцать лет На нашей кухне капает кран. Я чинил его раз, наверное, шесть. Менял прокладку, подкручивал, один раз даже поставил новый смеситель. Через месяц он снова начинал своё: кап. Пауза. Кап. Лена смеялась, что это наш домашний метроном. Что он отсчитывает нам время. В тот вечер я слышал только его. Торт она купила сама, «Прагу», как на свадьбу. Воткнула в него две свечки, двойку и ноль. Нарезала сыр треугольниками, как любит её мама. Поставила бутылку вина, которую мы берегли с поездки в Абхазию. Я пришёл с работы в половине восьмого, с букетом белых хризантем. Она всегда говорила, что розы пахнут больницей, а хризантемы осенью. Мы выпили по бокалу. Задули свечи. И тогда он

— Это чьё? Я держал связку на пальце. Три ключа, один длинный, от старого английского замка, и брелок — поплавок. Оранжевый, пенопластовый, облупленный. Люба даже не повернулась от плиты. — Где взял? — В сумке у тебя. Искал зажигалку. — Ты куришь опять? — Не курю. Колонку зажечь. Чьё, спрашиваю? Она помешала суп. Постучала ложкой о край кастрюли. Два раза. Потом ещё раз. — Наташкины. Я ей цветы поливаю, она в санатории. — Наташка же на первом этаже живёт. Там дверь железная. — Ну и что? — А это ключ от деревянной. — Лёша, ты сейчас серьёзно? Ты ключи мне разбираешь? Я положил связку на стол. Поплавок покатился и упёрся в сахарницу. — Ешь давай, — сказала она. — Остынет. И я ел. Суп был гороховый, с копчёными рёбрышками. Любин фирменный. Я тогда ещё подумал: чего это она гороховый сварила во вторник. Она его только по субботам варит. Мне пятьдесят один год. Я мастер по ремонту холодильников. Не в сервисе, частник. Сам себе хозяин, сам себе и дурак. Катаюсь по вызовам на

Четырнадцатого октября мы с Ниной отмечали пятнадцать лет свадьбы. Я пришёл домой на час раньше, с тортом и её любимыми жёлтыми хризантемами. А через десять минут стоял посреди прихожей и держал в руке тест на беременность с двумя полосками. Я не могу иметь детей. Это мне сказали врачи шесть лет назад, в кабинете с зелёными стенами. Сумка на табуретке Нина всегда бросала сумку на табуретку у зеркала. Кожаная, коричневая, с порванной подкладкой, которую она третий год собиралась зашить. Сумка упала, когда я ставил торт на полку. Всё высыпалось на пол: ключи, помада, чеки, пачка салфеток. И он. Белая пластмасса, длиной с палец. Я сначала даже не понял, что это. Подумал, ручка какая-то. Потом перевернул. Две полоски. Яркие, чёткие, никаких сомнений. Руки не тряслись. Это я потом удивлялся. Я очень спокойно сложил всё обратно в сумку, кроме теста. Тест положил в карман куртки. Поставил хризантемы в банку, потому что вазу мы разбили весной. Сел на кухне и смотрел, как на холодильник

Четырнадцатого марта, в день нашей одиннадцатой годовщины, я искал запасной ключ от машины. А нашёл ответ на вопрос, который шесть лет задавал себе каждую ночь. Я до сих пор помню, что в тот вечер на плите остывала гречка. И что Лена была в душе. Вода шумела. Я стоял на коленях у шкафа в прихожей. Ключ, которого не было Основной ключ я потерял утром где-то на стоянке у работы. Домой добрался на такси, злой, с букетом тюльпанов, который купил у метро. Жёлтые, она любит жёлтые. Лена сказала, что запасной вроде бы лежит в её старой коричневой сумке. Той самой, с которой она ходила лет пять назад, а потом убрала на верхнюю полку. «Посмотри сам, я в душ», и дверь ванной закрылась. Сумка пахла старой кожей и немного её духами. Я вытряхнул всё на пол: чеки, заколку, пустую пудреницу. Ключа не было. Но подкладка с одной стороны была как будто тяжелее. Я нащупал там что-то плоское. Прямоугольное. И почему-то сразу понял, что лучше бы я этого не трогал. Шесть лет «ещё немного» Чтобы бы

Четырнадцатого октября мы с Леной должны были отметить двадцать пять лет брака. Тринадцатого вечером в кармане её пальто зазвонил телефон. Не её телефон. Её телефон лежал на кухне, рядом с хлебницей, я видел его своими глазами. А этот звонил из прихожей. Тонко, противно, как будильник в чужой гостинице. Синий чехол Я стоял в коридоре с пакетом мусора в руке. Лена была в ванной, шумела вода. Я поставил пакет на пол и полез в карман её пальто, того бежевого, которое сам ей покупал три зимы назад. Маленький кнопочный аппарат. Синий чехол, потёртый на углах. Такие сейчас берут старикам или тем, кому надо что-то спрятать. На экране было имя: «Серёжа». Звонок оборвался. Я так и держал телефон в ладони, а он был тёплый, будто его только что кто-то грел. Потом пришло сообщение. Я не собирался читать. Честно, не собирался. «Мам, ты завтра сможешь? Я буду у вокзала в шесть». Мам. Вода в ванной выключилась. Я сунул телефон обратно в карман, поднял пакет и вышел на лестницу. Спустился пе

— Соль досыпь, если надо. Я не обижусь. Вот так она сказала. Спокойно. Поставила передо мной тарелку и ушла к окну. Я сидел и смотрел в суп. Двадцать два года мы ругались из-за соли. Двадцать два года. Я говорил — недосолено. Она говорила — у тебя язык деревянный, врачи тебе что сказали про давление. Я говорил — врачи мне не жена. Она говорила — вот и женись на врачах. И так каждую неделю. Это было как погода. Как дождь по четвергам. А тут — «досыпь, я не обижусь». — Тань. — М? — Ты здорова? — В смысле? — Ну. Ты не заболела? Она обернулась. Улыбнулась. Нормально так улыбнулась, по-доброму. — Коль, ешь. Остынет. Я посолил. Съел. Суп был хороший, между прочим. Как всегда. Вот тогда я ещё ничего не понял. Первый раз мы поругались через неделю после свадьбы. Из-за штор. Её мать подарила шторы — зелёные, в какие-то огурцы. Я сказал, что в такой комнате жить не буду, мне кажется, что я в банке с рассолом. Таня тогда плакала полвечера, а потом смеялась до икоты, потому что я зал

— Пап, а дядя Вадик тоже так свистит. Только громче. Алёнка сказала это с полным ртом макарон. Шесть лет, щёки в кетчупе. Я как раз свистел чайнику, у нас привычка такая: чайник закипает, я ему подсвистываю. Дурость, конечно. Дочке нравилось. — Какой дядя Вадик? — спросил я. — Который с бассейна. Лена поставила тарелку в раковину. Не бросила, нет. Поставила. Аккуратно так, как будто тарелка из хрусталя. — Тренер у них, — сказала она. — Алёнка же на плавание ходит. Ты забыл? — Не забыл. — Ну вот. — А он где свистит? — В бассейне, Коль. У него свисток. Детей из воды зовёт. Алёнка замотала головой. — Не свисток. Он губами. Когда у нас в машине… — Алёна, ешь, — сказала Лена. — Остынет. И Алёнка стала есть. А я выключил чайник и налил себе чаю. И почему-то не стал его пить. Сейчас расскажу, кто мы такие, а то непонятно. Мне сорок семь. Я стекольщик. Не на заводе, а сам по себе: стеклопакеты, зеркала, витрины, иногда разбитое окно в школе, если завхоз позвонит. Руки у меня в м