Рассказы | Мария Лесса

Влад пришёл пешком от остановки, и Марат увидел это из кухонного окна. — Это твой, что ли? — Он отодвинул штору двумя пальцами. — С автобуса. С тортиком. Ну, всё ясно. Я не подошла к окну. Я и так знала, какой торт. Утром Влад спросил по телефону, что принести, я сказала «ничего», а он ответил: «Тогда медовик». Мама пекла медовик на все наши дни рождения, пока мы жили вчетвером. Вчетвером мы жили, пока мне не исполнилось семь. Утка в духовке почти дошла. Я сняла фольгу, полила её соком с противня и выпрямилась так, чтобы не хрустнуло в пояснице. В девять утра я сдала смену: сутки на линии аварийно-диспетчерской службы, тридцать восемь заявок, из них две настоящие аварии. Потом был рынок, потом утка, потом три салата, потом я гладила скатерть. Скатерть Марат купил специально к этому вечеру, светло-серую, «под новую кухню». Новую кухню он сегодня показывал гостям уже второй раз. В дверь позвонили. Марат успел первым: он всегда открывал сам, если гости были его. — Знакомьтесь! — крикнул о

— Ой, а вы бухгалтер? — спросила подруга Юли, та, что в зелёной кофточке, и кивнула на мой ноутбук. Ноутбук стоял на краю кухонного стола, задвинутый к самой стене, между хлебницей и папкой с клиентскими выписками. С июня мой рабочий стол жил в большой комнате, а в большой комнате жили Юля с Максимом. Считала я теперь здесь, на кухне, по вечерам, когда освобождался стол. Я не успела ответить. — Да какое! — Юля махнула рукой с бокалом. — Свекровь у нас простая, всю жизнь на фабрике! — Она засмеялась, и подруги засмеялись следом, с той готовностью, с какой смеются в чужом доме на чужой день рождения. — Теперь вот на пенсии бумажки кому-то считает. Чтобы не скучать. Я разрезала пирог на восемь частей. С капустой и яйцом, по маминому рецепту. Его Юля попросила ещё в среду: «Алла, испечёте тот, для девочек?» Я испекла. Нож был тупой, и последний кусок пришлось дорезать. «На фабрике» — это была почти правда. Шёлковый комбинат на Заречной, год технологом в отделочном цехе сразу после институт

В субботу без двадцати семь я вынесла за калитку чемоданчик с инструментом и чуть не задела им чёрный борт. Джип Григория стоял поперёк улицы сразу за моей «Нексией». Он стоял не рядом и не наискосок, а ровно за задним бампером: между его передней дверью и моей машиной не просунулась бы и ладонь. Стёкла запотели изнутри, на капот налипли жёлтые листья с моей же берёзы. Ночью подморозило, и на белой обочине темнели две плавные дуги от колёс. Подъезжал он не торопясь и аккуратно, а значит, видел, куда ставит машину. Я опустила чемоданчик на крышу «Нексии» и посмотрела на часы. К девяти меня ждали в районной школе искусств. В двенадцать там начинался осенний концерт, и рояль в зале нужно было настроить до того, как придут дети с родителями. Ехать тридцать километров, а первый субботний автобус из нашей Ольховки уходит в десять сорок. Около половины первого ночи я слышала мотор. Осенью на даче я сплю плохо, а слух у меня рабочий: я различаю, где машина притормозила и где хлопнула дверь. Дв

Бумаги Артур положил прямо на газету, поверх недоразгаданного кроссворда, и прихлопнул ладонью, будто они могли улететь. — Подписывай, старая, тебе всё равно скоро в пансионат! Ручку он достал из нагрудного кармана куртки. Синяя, гелевая, с названием его автосалона на корпусе. Снял колпачок и положил её рядом с моей чашкой. Куртку снимать не стал: то ли торопился, то ли хотел, чтобы я видела, как он торопится. Сначала я прочла не слова, а то, как лежат листы. Три страницы, скреплены степлером наискосок в левом верхнем углу, как скрепляют дома, а не в конторе. Сверху крупно: «Договор дарения квартиры». Ниже город и дата. Дата стояла сегодняшняя, и она была напечатана, а не вписана от руки. В графе «Одаряемый» на третьей странице уже стояла подпись, синяя. Надо думать, той самой ручкой. — Это что? — спросила я, хотя видела, что это. — Ба, ну ты чего, читать разучилась? Дарственная. Чтобы потом с наследством не возиться: нотариус, полгода ждать, пошлины. А так раз — и всё. «Старую» он наз

Свою подушку я узнала ещё от калитки, по наволочке с васильками, бабушкиной. Подушка лежала на столе в летней кухне. Дверь туда стояла нараспашку, хотя термометр на веранде с утра так и не поднялся выше шести. Рядом лежала моя сумка с ноутбуком, а на ней пакет с зарядками, смотанными в аккуратные колечки. Так сматывать провода у нас в доме умела только свекровь. Я прикрыла калитку и остановилась посреди двора с папкой из мебельного салона. Час назад я подписала там окончательный эскиз кухни и внесла предоплату со своей карты. Всю дорогу в автобусе мне было легко: хоть что-то в этом ремонте наконец решено и больше не будет меняться. — О, вернулась! — Людмила вышла на крыльцо, вытирая руки о мой фартук. — Поживёшь в летней кухне, пока мы тут ремонт делаем! Мы тебе уже всё перенесли, чтоб ты не таскала. За её спиной показался свёкор с масляным обогревателем. Этот обогреватель мы с Гошей позапрошлой зимой купили для ванной. — Включишь на ночь — будет Ташкент, — сказал Денис и понёс его мим

Ширину окна я всегда мерю дважды: по верху, где встанет карниз, и по низу, над подоконником. Старые дома врут. Сверху выходит сто сорок шесть, снизу сто сорок семь с половиной. Если поверить верхней цифре, штора потом ляжет на откос косой складкой, которую никаким утюгом не выправишь. — Вы так серьёзно, — сказала Валерия. Она стояла посреди пустой комнаты в пальто, отопление в том доме ещё не дали, и смотрела, как я записываю цифры в тетрадь. — Тут жильцы будут. Им лишь бы с улицы не заглядывали. — Жильцам тоже здесь жить, — ответила я. Квартира осталась ей от матери: две комнаты на первом этаже, высокие потолки, паркет ёлочкой, в маленькой комнате сервант, который никто так и не собрался вынести. Валерия с весны собиралась её сдавать и всё откладывала. — Мне бы кого-нибудь аккуратного, — сказала она, глядя на мокрые кусты сирени за стеклом. — Без собак, без гулянок. Женщину лучше. Я кивнула и померила большую комнату. Не для штор, просто рулетка была в руке. Четыре двадцать на три вос

— Освобождай спальню, к нам переезжает мой брат с невестой! Егор сказал это, не поднимая головы от тарелки. Таким голосом сообщают, что в подъезде опять отключат горячую воду. Я как раз раскладывала по конвертам недельную выручку: крупные купюры в один, мелкие в другой, мелочь в банку из-под кофе. Монета в десять рублей скатилась со стола и долго звенела где-то под холодильником. — В каком смысле переезжает? — спросила я. — Когда? — Завтра. Газель в десять. — Только теперь он посмотрел на меня. — Хозяйка продаёт квартиру, им до завтра надо съехать. — До завтра. И ты говоришь мне об этом в субботу в девять вечера. — А когда тебе говорить? Ты дома только спишь. Это была правда наполовину, а такая правда всегда удобнее целой. Магазин у меня открыт со вторника по воскресенье, с одиннадцати до восьми. Почти всё, что в нём висит, я сама разбираю, отпариваю и развешиваю, а по понедельникам езжу на сортировку за новой партией. Дома я действительно в основном сплю. Только сплю я в своей кровати

Блузку я гладила второй раз за день. Утром отгладила и повесила на спинку стула, а к вечеру рукава всё равно пошли складками, и я снова разложила доску. Хотелось выйти из дома так, чтобы не одёргивать себя каждую минуту. Билеты в филармонию Яков купил ещё в начале месяца. Тогда же, за ужином, я сказала Паше, что в субботу, двадцать шестого, вечером меня не будет. Паша открыл дверь моей комнаты без стука. Стучать он перестал примерно тогда же, когда у него поселилась Кристина. — Мам, мы через полчаса уезжаем, — сказал он и поставил на пол Ванин рюкзак с зелёным динозавром. — У Кристининой подруги день рождения за городом, вернёмся завтра к обеду. Ваня на тебе. Уложи его в девять, он сегодня днём не спал. Он уже повернулся к двери. — Паша, я сегодня ухожу, — сказала я. — Я тебе говорила. Он остановился и посмотрел на гладильную доску так, будто видел её впервые. — Куда ты уходишь? — В филармонию. Я говорила две недели назад. И в среду напомнила. Два года назад Паша развёлся с Дианой, а м

Мама позвонила в четверг, около пяти, когда я снимала с верёвки последние за сезон простыни из гостевых комнат. Солнце уже садилось за крыши, и бельё успело чуть отсыреть, но я всё равно сняла: в ноябре у нас в Витязеве ночью с моря тянет так, что к утру простыни становятся влажнее, чем были с вечера. — Ладушка, ты не пугайся, — сказала мама, и я, конечно, сразу испугалась. — Котёл у меня встал. Мастер из станицы приезжал, говорит, теплообменник прогорел. Менять целиком. Сорок восемь тысяч с работой. Я прижала телефон плечом и сложила простыню вчетверо. На хуторе в ноябре без котла не живут. Мамин дом стоит с краю, за ним только лесополоса и поле, и ветер там такой, что вода в ведре в сенях к утру берётся корочкой. — Чем греешься? — Масляный обогреватель включила. Ты не переживай. Я так, сказать. Мама никогда не звонила «так, сказать». Если она звонила, значит, уже всё перебрала: пенсию, свои отложенные, соседа, у которого можно занять, — и ничего не сошлось. — Завтра переведу, — сказа

Платёж я заметила в пять утра, когда Егор наконец отпустил грудь и заснул поперёк моей руки. Телефон лежал на одеяле экраном вниз. Перевернуть его одной рукой и открыть банк — привычка тех лет, когда я каждое утро начинала с остатка на счёте. С марта я заглядывала туда раз в неделю, а в сентябре, когда у Егора полезли сразу два зуба, кажется, не открывала ни разу. Остаток был нормальный. Октябрь у нас всегда сытый: люди вспоминают про зиму, про фланель, про пледы. Поставщикам в Иваново ушло сколько положено, перевозчику тоже. А между этими платежами стояла короткая строчка: «Типография на Заводской, визитки, 2 400,00». Визитки мы заказывали один раз, четыре года назад, для менеджеров. Никто ими не пользовался, пачки так и лежали в ящике. Две тысячи четыреста рублей — не деньги, так я себе и сказала. И всё-таки лежала и смотрела в потолок, пока во дворе не захлопали двери машин. Коробку я нашла в прихожей, на полке у ключей. Кирилл ничего не прятал, просто поставил её туда, куда ставил