Рассказы | Мария Лесса

Стол накрыли в большой комнате — той самой, где на стене висела фотография свёкра, а под ней я в шесть утра протирала пыль, пока все ещё спали. — Таня, ну ты хоть салат-то до конца доложи, раз уж встала, — сказала свекровь, не поворачивая головы. — Гости всё-таки. Гости — это Виктор с женой и двумя её сёстрами, приехавшие «на выходные» третий день подряд. Я дорезала огурцы, ссыпала в миску, поставила на стол между заливным и селёдкой. Никто не сказал спасибо. Здесь за это не благодарили — здесь это называлось «твоё место». Виктор сидел во главе. Он всегда садился во главе, с тех пор как умер Григорий Петрович, мой свёкр. Наливал сам, накладывал сам, а если чего не хватало, поднимал бровь в мою сторону, и я шла на кухню. Так было заведено. Так было удобно всем, кроме меня, а меня в этой комнате давно никто не считал за отдельного человека. — За папу, — Виктор поднял рюмку. — Дом держим, память держим. Как он хотел. Все выпили. Я тоже пригубила, стоя, потому что для меня стула не постави

Тамара Петровна подняла бокал так, чтобы его увидел весь стол. — За моего сына. За Артёма, который, что бы там ни было, достоин лучшей. Двенадцать человек замерли на секунду и выпили. Я тоже подняла бокал. Сидела рядом с мужем, в платье, которое гладила в шесть утра, за столом, который накрывала с двух дня, и пила за то, что мой муж достоин лучшей, чем я. Артём чокнулся с матерью через меня. Не заметил, что через меня. Юбилей был его. Тридцать пять. Гости — половина его родни, половина коллег, которых я видела впервые и которым весь вечер подкладывала салат. Тамара Петровна сидела во главе, хотя стол был в нашей квартире, и вела вечер так, будто это она его хозяйка. — Янночка, ты не могла бы принести ещё того, с грибами? — сказала она, не глядя на меня. — Гости спрашивают. Гости не спрашивали. Я встала. На кухне я постояла у плиты чуть дольше, чем нужно. Достала форму, поставила греть. Через дверь слышала, как свекровь рассказывает коллеге Артёма про его первую девушку — Леночку, котор

Он собирал чемодан так, будто делал мне одолжение самим фактом отъезда. Аккуратно складывал рубашки, те, что я гладила во вторник, и приговаривал, что вещи забирает только свои, чтобы я потом не сочиняла, будто он что-то у меня взял. — Свои так свои, — сказала я и села на край кровати. Мне хотелось спросить, куда он в девять вечера с чемоданом, но я уже знала, что спрашивать бесполезно. Он говорил про «пожить у Кости», про «подумать», про то, что задыхается. Задыхался он в этой квартире девять лет и почему-то именно сегодня решил, что дышать мешаю я. — Ты пойми, — он застегнул молнию, — я тебя не бросаю. Я просто устал тянуть двоих. Двоих. Я работала с восьми утра. Не в офисе — за нашим кухонным столом, на котором сох его чай и лежали его накладные. Я вела все его расчёты: приход, расход, зарплаты его двум монтажникам, налоги, которые он боялся считать сам. Он ставил окна, а я считала, сколько на этих окнах он зарабатывает и сколько теряет, когда берёт заказ по знакомству за полцены. —

Рита вошла без звонка, как входят к себе. Впереди неё — трое: девятилетний Тёма с планшетом наперевес, пятилетние близнецы Соня и Даша, обе в одинаковых розовых куртках, обе уже стягивающие обувь на моём коврике. — Златка, принимай гостей, — сказала Рита и составила у стены два рюкзака и пакет с одеждой. — Я на секунду, у меня машина внизу. Я стояла с полотенцем в руках. За минуту до этого резала лук на ужин, и глаза всё ещё щипало. — Рит, привет. Ты хоть предупредила бы. — А чего предупреждать? — она чмокнула воздух у моей щеки. — Ты же дома. Тёма, разувайся нормально, не через голову. Мой муж Игорь вышел из комнаты на голоса, обнял сестру, потрепал племянника по макушке. Свекровь Вера Павловна, гостившая у нас третий день, тут же засуетилась на кухне — доставать конфеты, наливать компот. — Проходите, проходите, — приговаривала она. — Злата борщ варила, как чувствовала. Я не чувствовала. Я варила борщ на троих. *** Пока дети рассаживались, я считала. Не вслух — про себя, привычка. За

Кран на кухне капал третий месяц. Олег обещал починить в выходные, выходных прошло двенадцать. Я подставила чашку под каплю, чтобы не слушать, и в этот момент вошла его мать со своим ключом. — Ниночка, а что это у вас темно, как в погребе? — Тамара Сергеевна щёлкнула выключателем в прихожей, потом на кухне, будто свет в моём доме зажигать полагалось ей. — Экономите? Ну-ну. Я не экономила. Я просто не включала верхний, пока резала лук, потому что от лампы резало глаза. Но объяснять это было всё равно что объяснять, почему я дышу. — Здравствуйте, Тамара Сергеевна. Олег на работе. — Знаю, я ему звонила. — Она поставила на стол банку с чем-то мутным. — Вот, огурцы. Он любит мои. Ты-то так и не научилась. Огурцы я закрывала каждую осень восемь лет. Он ел мои молча, её — с причмокиванием и словами «вот, мать, это дело». Я давно перестала считать это обидой. Это был просто фон, как капель из крана. Она села, сняла с пальца кольцо, положила рядом с банкой — жест хозяйки, которая устраивается н

Стол накрыли в большой комнате, ту самую скатерть с петухами вытащили, которую Тамара Петровна доставала три раза в год. Я резала салат на кухне, когда услышала своё имя через стенку. — А Надька-то ваша всё за компьютером сидит? — это тётя Валя, двоюродная, приехавшая из Пскова. — Работёнка какая у неё, напомни. — Да кто ж её знает, — Тамара Петровна, свекровь, с той ленивой интонацией, которую я выучила за восемь лет. — Картинки какие-то рисует, буковки двигает. Грошовая работёнка, если честно. Сидит дома в халате и деньги считает, которые Серёжа приносит. Я держала нож и смотрела на разрезанный пополам огурец. Серёжа, мой муж, в этот момент был во дворе с мужиками у мангала и ничего не слышал. Я не вошла. Досыпала огурец в миску, полила маслом, перемешала. Руки делали привычное, а в голове было ровно и холодно, как бывает, когда решение уже принято, но ещё не названо. Восемь лет я входила в эту семью с салатами. Восемь лет объясняла, что нет, я не секретарша, и нет, я не «в интернете

Стол накрыли на десять человек, а говорила за столом одна Карина. Она сидела во главе, хотя во главе всегда садился мой муж Пётр, пока был жив. Теперь это место как-то само отошло к ней — не спрашивая, не объявляя. Просто в один год она села туда, положила телефон экраном вверх, и никто не сказал ни слова. Повод был обычный: сорок дней после смерти двоюродной тётки, семейное поминовение, куда собралась вся родня с обеих сторон. Я варила кутью с шести утра, лепила пирожки, тушила, резала, мыла. Карина пришла к двум, в новом пальто, поставила на стол торт из кондитерской и села. — Ну что, — сказала она, оглядев стол, — всё как обычно. Виолетта Сергеевна старалась. Это «старалась» она произнесла так, будто хвалила ребёнка за поделку. Я поставила перед ней тарелку и промолчала. Я всегда молчала. Мой сын Артём смотрел на жену снизу вверх с тех пор, как она вошла в его жизнь семь лет назад, и я давно поняла: любое моё слово против неё он воспримет как удар по себе. За столом были сёстры поко

Свекровь пришла в шесть, как всегда без звонка, и первое, что она сделала на моей кухне, — открыла крышку кастрюли и понюхала. — Опять курица? — Тамара Петровна поставила крышку на место так, чтобы звякнуло. — Артёмушка, ты же говорил, что любишь, когда с грибами. Артём сидел за столом, листал телефон и даже не поднял глаз. — Мам, всё нормально. — Я разве спорю. — Она села, положила сумку на колени, будто не собиралась задерживаться, хотя оставалась у нас каждый раз до девяти. — Просто курица без грибов — это же не блюдо. Это чтобы просто было что поесть. Я поставила перед ней тарелку. Рис, курица в сливочном соусе, салат, который я резала полчаса. Она взяла вилку, поддела кусок, поднесла к глазам. — Сухая. — Она только что с плиты, Тамара Петровна. — Значит, передержала. — Она прожевала. — У меня Артём вырос на нормальной еде. Я курицу два часа томлю. А это что — двадцать минут и подала. Двадцать пять, если точно. Но я молчала. Я молчала уже второй год. Артём наконец отложил телефон,

Чат назывался «Родные ❤️». Тридцать восемь человек, из них человек десять я не видела ни разу в жизни. Тётки Виктора, какие-то троюродные из Самары, кум с рыбалки. Я сидела там под ником «Лорхен» — так меня записал сам Виктор восемь лет назад, когда добавлял, и с тех пор ни он, ни я об этом не вспоминали. В аватарке у меня стояла не моя фотография, а закат над морем. Меня в этом чате как бы и не было. Удобная деталь. Она мне и пригодилась. Я мыла посуду, когда телефон на подоконнике завибрировал. Потом ещё раз. Потом пошло очередями — так бывает, когда в чате начинается разговор и все спешат поставить сердечко. Руки были в пене. Я вытерла их о полотенце, взяла телефон и открыла. Писал Виктор. — Ну всё, родные, готовьтесь плясать на свадьбе заново 😂 развожусь с Ларисой. Я стояла у раковины и смотрела на экран. Вода из недокрытого крана капала мне на локоть. Посыпались ответы. Тётя Валя: «Витенька, наконец-то одумался». Кум: «давно пора, командир». Кто-то из Самары поставил три больших

Ключ от той квартиры я не снимала со связки два года. Игорь просил сдать её, «раз всё равно живём у мамы», а я каждый раз находила причину не сдавать. Тогда я думала, что это глупость и жадность. Оказалось — единственное, что у меня осталось своё. Мы переехали к Валентине Сергеевне, когда Мишке было полтора. Временно. Игорь сказал — на полгода, пока копим на ремонт, а мама поможет с ребёнком, ей же в радость. Полгода растянулись, ремонт никто не начал, а я не заметила, как в чужом доме у меня закончились права. Началось с мелочей. Я варила Мишке кашу — свекровь молча выливала и варила свою, «как надо». Я одевала его на прогулку — она перематывала, «застудишь». Я говорила «нельзя» — она давала конфету за спиной и подмигивала внуку, как сообщнику. Мишка быстро понял, чья власть в доме настоящая. К двум годам он на моё «не бери» оглядывался на бабушку и брал. Я говорила Игорю. Он отмахивался. — Ну мам, ну что ты, оставь её с ребёнком. Это он говорил ей. При мне. Как будто это она была мое