Рассказы | Мария Лесса

Телефон в кармане джинсов завибрировал в третий раз за минуту, и я знала, что это не муж. Муж сидел напротив, за тем же столом, и старательно не смотрел в мою сторону. — А вот тут он в манеже, — Валентина Петровна протянула планшет через стол очередной родственнице, кажется, двоюродной сестре мужа. — Смотри, как сидит криво. Это у него с рождения так, ножки слабые. Никто ведь не занимался. — Занимаюсь, — сказала я, не поднимая головы от тарелки. — Массаж каждый день, гимнастику показала невролог. — Ну, показала, — Валентина Петровна забрала планшет обратно, полистала дальше. — А толку. Вот у моей подруги внучка в этом возрасте уже сама вставала. Мать с ней с утра до вечера возилась. Я порезала котлету на четыре части, хотя есть не хотелось совсем. Рядом со мной в высоком стуле Тёма стучал ложкой по подносу и смеялся своей же шутке, которую понимал только он один. Ему было десять месяцев. Массаж и правда каждый день, я вставала на полчаса раньше будильника, пока Игорь спал, потому что в

Когда я вернулась с работы и увидела на подоконнике голый пластиковый поддон вместо горшков, я сначала подумала, что обнеслась. Три недели я выращивала эти черенки роз. Не купленные, не с рынка — свои, снятые с куста, который стоял в мастерской ещё с прошлой весны. Тонкие, только-только пустившие первые листики, они стояли в майонезных банках у самого стекла, потому что именно там, на кухонном подоконнике, было больше всего утреннего света. Банки нашлись в раковине. Пустые, вымытые, составленные одна в другую сушиться на решётке. — Инна! — позвала я в сторону комнаты. Золовка вышла из спальни в моей старой футболке, которую я давно списала на тряпки, но она откуда-то её откопала и носила как домашнюю. — Что случилось? — спросила она таким тоном, будто я устроила скандал на пустом месте. — Где мои черенки? — А, ты про это. — Она махнула рукой куда-то в сторону балкона. — Я их на балкон вынесла. Тамара, ну честно, там свет плохо поступает из-за твоих банок. Кухня вообще тёмная стала, я г

Курица не хотела в клетку. Я держала её одной рукой под грудку, другой придерживала крыло, и она всё равно вырывалась, царапала мне запястье шпорой, будто чувствовала, что сегодня что-то не так. Я и сама чувствовала — с утра было тяжело в груди, как перед грозой, хотя небо стояло чистое, августовское, ни облачка. Машину я услышала раньше, чем увидела. Не наша «Нива», не молоковоз — что-то новое, с музыкой из открытых окон. Алина вылезла первой, в сарафане не по хозяйству, на каблуках, которые тут же начали вязнуть в земле у ворот. За ней — сын, Витя, с сумками в обеих руках, а следом уже неспешно, докуривая на ходу, вышел из машины Игорь — Витин отец, мой сват, хотя какой он мне сват, если появляется раз в год. — Валентина Григорьевна! — крикнула Алина через двор, будто я глухая. — Мы к вам на пару дней, ничего? Тимку не с кем оставить, а нам с Витей в город по делам нужно. Ничего она не спрашивала. Она сообщала. Я закрыла клетку, вытерла руки о фартук и пошла навстречу. Тимке было год

Телефон я держала двумя руками, как будто он мог выскользнуть. Полина сидела напротив, на моём диване, поджав под себя ноги в моих же тапочках, и листала мою галерею так, будто это были её фотографии на её экране. — Вот эту убери, — сказала она, ткнув пальцем. — И эту тоже. — Полина. — Да не смотри так. Тут Соня в подгузнике на столе лежит. Мало ли кто у тебя телефон возьмёт посмотреть. Она не спрашивала. Она уже нажимала — я видела, как экран мигал, как исчезала одна карточка за другой, а под ними открывалась следующая, тоже с Соней, и тоже исчезала. Я работаю судьёй пятнадцать лет. У меня в кабинете люди врут мне в лицо профессионально, годами тренированно, и я умею сидеть с ровным лицом, пока вру́н доиграет свою партию до конца. Я и сейчас сидела ровно. Только руки у меня были сложены на коленях, а не на подлокотниках, и я смотрела не на Полину, а на свой собственный телефон в её руках. — Это мой телефон, — сказала я. — Ну а фотки Сонины, — ответила она, не поднимая глаз. — Значит,

Планшет показывал восемь непрочитанных. Я отложила его экраном вверх и взяла со стола накладную — семнадцать канистр незамерзайки, а по факту на складе двенадцать. Не первый раз за месяц. — Марина, где Вика? — спросила я через приоткрытую дверь подсобки. — На второй точке, вроде. — Марина протирала стойку, не поднимая головы. Я набрала сестру. Три гудка, потом её голос, слишком бодрый для десяти утра: — Алин, я как раз собиралась звонить. — По накладной от вторника. У нас минус пять канистр. — Так это же… — пауза, будто она искала слово, — недопоставка. Я же тебе писала в чат. Я открыла чат. Никаких сообщений про недопоставку не было — только фото чека за обед, отправленное позавчера. — Вика, я чат читаю. Там нет ничего про недопоставку. — Значит, не отправилось. Бывает же. — Она уже раздражалась, я слышала это по тому, как быстро она заговорила. — Ты вообще звонишь мне из-за пяти канистр? У меня тут поставщик стоит. Я не стала спорить. Записала в блокнот: канистры, вторник, без подтве

Я стояла на своей же лестничной площадке в семь утра, в форме, с сумкой через плечо, и крутила ключ в замке, который вчера ещё был моим. Крутила и так, и этак. Ключ входил ровно наполовину и упирался, будто дверь передумала меня узнавать. За спиной хлопнула соседская дверь. Марина Петровна с четвёртого, в халате, с мусорным пакетом. — Тань, ты чего замерла? — Не открывается. — Я вытащила ключ, посмотрела на него, будто он мог объяснить. — Странно, вчера всё было нормально. — А, ну да. — Марина Петровна поправила пакет. — Вчера же мастер приходил. Замок меняли. Сумка съехала с плеча. Я поймала её машинально. — Какой мастер? — Свекровь твоя вызывала. Часа в два, наверное. Я как раз с рынка шла, видела — мужик с чемоданчиком стоял, она ему открывала. Я смотрела на дверь. На новый замок, блестящий, ещё не потёртый рукой. На свою дверь, в свою квартиру, куда я не могла попасть. — Спасибо, Марина Петровна. Она пожала плечами и пошла к мусоропроводу, а я осталась стоять с бесполезным ключом в

Игорь разложил документы на столе так, будто это была презентация для инвесторов, а не разговор с женой на нашей собственной кухне. Мама сидела напротив, мешала ложкой чай, который давно остыл, и делала вид, что рассматривает клеёнку. — Наташ, ты только не начинай, — сказал он, не поднимая глаз. — Я всё объясню. Я поставила телефон на стол экраном к нему, будто просто убрала с дороги, и нажала «Запись». Три месяца назад я купила этот чехол с магнитной подставкой — удобно на допросах держать телефон под нужным углом. Привычка осталась и дома. Игорь даже не посмотрел в его сторону. — Объясняй, — сказала я и села. Мама подняла глаза, коротко взглянула на меня, потом на него, и снова опустила взгляд в чашку. Она приехала на выходные помочь с рассадой на балконе, а попала в чужой разговор про деньги, которого никто не планировал при ней вести. Но Игорь сам вытащил документы, когда она уже сидела за столом, — как будто ему нужен был зритель. — Помнишь премию за дело Северихина? — начал он. —

Тесто под руками было прохладным и живым, оно дышало, как будто в нём кто-то спал. Я обминала его третий раз за утро, когда дверь пекарни звякнула колокольчиком, и вошёл Стас с чемоданом на колёсиках. — Юль, знакомься заново, — сказал муж, будто я не видела его брата на каждой нашей годовщине последние шесть лет. — С понедельника он у тебя управляющий. Я не выпустила тесто из рук. — Управляющий чего? — Пекарни. Твоей пекарни. — Игорь произнёс это так легко, будто предлагал переставить стол у окна. — Стасу нужна работа, у тебя нужен человек в зале, всё сходится. Стас поставил чемодан у кассы и огляделся, как оценщик, пришедший на осмотр квартиры перед продажей. — Ничего, обживусь, — сказал он и улыбнулся моей витрине так, будто она уже была его. Я вытерла руки о фартук, хотя они были в муке, а не мокрые, — просто нужно было что-то сделать, чтобы не сказать сразу то, что просилось на язык. За два года эта пекарня выросла из аренды угла в чужой кофейне до отдельного помещения на Полевой с

Ключи от дома я держала в руках уже пятнадцать минут, прежде чем решилась зайти. Стояла у калитки, смотрела на облупившуюся краску на воротах — отец красил их последний раз три года назад, перед тем как слёг. Дом молчал, как молчат все дома, в которые давно никто не заходит с добрыми намерениями. Телефон зазвонил, когда я уже толкнула калитку. — Настя, ты где? — голос сестры был спокойным, слишком спокойным для человека, который час назад узнал, что дом переоформлен без него. — Дома, — сказала я. — В нашем доме. — В твоём, — поправила она. — Теперь ведь в твоём, да? Я не ответила. Прошла по дорожке, мимо клумбы, которую мать разбила ещё при жизни отца, мимо старой яблони, под которой мы с Олей в детстве прятались от родительских ссор. Дом был тем же самым — и уже не тем. Месяц назад всё было иначе. Мы сидели на этой же кухне, я, Оля и мама — три женщины за одним столом, который отец сколотил своими руками. Мама только начала оправляться после операции, ещё держалась за спинку стула, ко

Дядя привёз племянника на всё лето и уехал, даже не позвонив Ключи от квартиры дяди Гены я отдала ему в среду. В субботу он позвонил и сказал, что заедет буквально на два часа — показать Артёму, где я живу, чтобы «мальчик знал дорогу на всякий случай». Артёму было двенадцать. Он стоял в дверях с рюкзаком и пакетом, в котором сквозь целлофан просвечивали кроссовки и что-то ещё, мятое, судя по форме — куртка. Дядя Гена внёс следом чемодан на колёсиках, поставил у стены и вытер лоб ладонью, хотя на улице было не жарко. — Ты только представь, Илонка, — сказал он, ещё стоя в дверях, не разуваясь. — У меня эта вахта горит. Позвонили — надо срочно, завтра вылет. А мать его сейчас в больнице лежит, ты знаешь. Я подумал: ну куда ему одному, пацан же, а ты рядом, у тебя лето свободное, учителя ж отдыхают всё лето. Я тогда ещё проверяла контрольные — стопка лежала на столе, красная ручка торчала из середины, как закладка. Отпуск у меня начинался через неделю, и я уже придумала, куда потрачу эти ш