Сердечные повороты

Вахтёрша на проходной дважды переспросила фамилию и только потом отложила кроссворд. — Ершов? Николай Петрович? — Она оглядела Веру от мокрых кроссовок до воротника. — А вы ему кто будете? Вера набрала воздуху и поняла, что ни один из трёх ответов, сочинённых за дорогу от Опочки, вслух не выговаривается. — По документам, — сказала она наконец. — А-а. — Вахтёрша сразу потеряла к ней интерес. — Тогда через штабеля и направо, вагончик синий. Собаку не бойтесь, она старая и на цепи. Дождь шёл с утра, мелкий и упрямый, из тех, что не мочат сразу, а пропитывают за час. Двор пилорамы был засыпан опилками; они темнели и липли к подошвам. Пахло сырой сосной и соляркой. Под навесом визжала пила, обрывалась, визжала снова. Собака действительно не встала — проводила Веру глазами и опустила голову на лапы. В автобусе она разложила блокнот на коленях и расписала три колонки карандашом, чтобы потом стереть. Первая называлась «незаконно»: человек тридцать восемь лет числится в чужом доме, ни дня в н

Бирку Вера нашла на дне обувной коробки, под слежавшимся чепчиком. Узкая клеёнчатая полоска, чернила выцвели до бурого, но прочесть можно было всё: Соколова, дев., 3200, 51 см, 12 марта 1973 г. Двенадцатое марта семьдесят третьего — её день рождения. Фамилию Соколова она слышала впервые. Вера села на табурет прямо в прихожей, не выпуская коробку. Коробка была из-под ботинок «Скороход», углы обмякли, крышка держалась на аптечной резинке. Внутри лежали распашонка с завязками, два чепчика и одна вязаная пинетка — вторая потерялась где-то за полвека. Тётю Зою схоронили девять дней назад. Квартиру надо было разобрать до холодов, и разбирать выпало Вере: больше было некому. Внизу хлопнула подъездная дверь. — Вер! — Игорь поднимался тяжело, через ступеньку. — Я тебе три раза звонил. Она сунула бирку в карман кофты. Брат вошёл не разуваясь, встал посреди коридора, где под ногами шуршали связанные бечёвкой газеты. — Ты тут до Нового года просидишь. Оценщик был. Девятьсот даёт, если сразу. — Я

В восемь сорок Вера выложила на стойку паспорт, свидетельство о смерти и половину тетрадного листа, где с вечера расписала себе, о чём спрашивать и в каком порядке. Женщина за стойкой прочитала первую строчку. — Тридцать дней. — У меня двадцать три, — сказала Вера. — У всех двадцать три. В читальном зале, кроме неё, сидел мужчина в спортивной куртке, переписывал что-то из газетной подшивки и шевелил губами. За стойкой гудел старый холодильник, приспособленный под шкаф; дверцу подпирала стопка описей. — Мне не родословная. — Вера подвинула лист ближе. — У меня наследственное дело. В доме матери числится посторонний человек. Пока не пойму, откуда он взялся, дом не продам. Женщина — на бейдже значилось «Нина Сергеевна» — прочитала фамилию, потом год рождения. — Детский дом? Опочецкий? — Он же был здесь, в городе. — Он был здесь до девяносто восьмого. — Нина Сергеевна сняла очки, и на переносице остались две розовые вмятины. — Фонд у нас с восемьдесят шестого. Что сдали, то сдали. Приказ

Марина домеряла рулеткой веранду, когда скрипнула калитка. Цифры она записывала в телефон, чтобы в объявлении всё сошлось: три двадцать на четыре десять, крыльцо считать отдельно. Риелторша просила снять дом до дождей — пока крыжовник зелёный и участок выглядит живым. — Марина Андреевна. Гущин стоял у калитки в белой рубашке, застёгнутой под самое горло. В августе, на своих шести сотках, так одеваются либо в собес, либо на кладбище. — Пётр Никифорович. Здравствуйте. — Я к вам по делу. — Он поднял перед собой картонную папку с тесёмками, как на собрании поднимают справку. — Извините, что вот так, сразу. Лента рулетки не пошла внутрь, дёрнулась и щёлкнула по пальцу. — Проходите. Чайник поставлю. — Я на минуту. Он развязал тесёмки на весу, придерживая папку животом, достал сложенный вчетверо лист и подал через штакетник — не в руки, а как подают квитанцию в окошко. Почерк она узнала раньше, чем прочла первое слово. Мать писала «б» с длинной петлёй, будто торопилась и не успевала оторват

— Двадцать восьмого кладут, — сказала Галина, не оборачиваясь от доски. — Значит, деньги нужны к двадцатому. Вера положила на клеёнку пачку почтовых квитанций, перетянутую аптечной резинкой. Пачка легла криво, верхний бланк съехал и повис над краем. — Ты посмотри сначала. — Я лук режу. — Галь. Нож стукнул ещё три раза и затих. Галина вытерла руки о полотенце на дверце, села напротив и придвинула бланки к себе двумя пальцами, за угол, как придвигают в магазине чужой чек. — Ну. — Двадцать шесть переводов, — сказала Вера. — С шестого года. По пятьсот рублей, дважды в год, в июне и в декабре. Город Остров, до востребования. Отправитель — мама. Рука её, я почерк знаю. Галина перебрала три верхних бланка и остановилась. — Ершов какой-то. Первый раз слышу такую фамилию. Она сказала это раньше, чем дошла глазами до фамилии. Вера взяла на карандаш — так в ведомости отмечают цифру, стоящую не в своей графе. Без чувства. Просто чтобы не забыть. — Мать не такая была, чтобы деньги на сторону слат

Венок лежал на плите, когда Вера вернулась от колонки. Отходила она ненадолго: ополоснуть банку, набрать воды под сирень. Минут пятнадцать. За эти пятнадцать минут кто-то прошёл третьим рядом, отвёл щеколду на её калитке и положил на серый гранит небольшой венок из белых искусственных ромашек. Лента чёрная, атласная, гладкая с обеих сторон. Ни буквы. Вера опустила банку в траву. Вода плеснула через край, натекла в туфлю; холод в пальцах она почувствовала не скоро. Седьмой венок. Седьмое одиннадцатое мая. Отец умер третьего июля. Она вышла за ограду и пошла по дорожке — сначала скорым шагом, потом почти бегом, придерживая сумку у бедра. Кладбище в Липовце небольшое: старая часть у берёзовой рощи, новая — под уклон, к дороге. Между рядами гудели шмели. У крайних могил женщина в резиновых сапогах выпалывала осот. — Здравствуйте. Тут никто сейчас не проходил? Мужчина, женщина — кто-нибудь? Женщина разогнулась, придерживая поясницу. — Так все проходят. День такой. — С венком. Белые цветы.

На двери сельской администрации висел новый замок. Блестящий, с квадратной дужкой, из тех, что продают в Опочке на рынке у автостанции. От этой его новизны выходило, что закрыли не до вторника, а насовсем. Ниже, на подсохшем скотче, держался тетрадный лист в клетку: приём населения — вторник, с десяти до часу, деревня Глубокое. Вера приехала в понедельник. Она потрогала бумагу пальцем. Угол отклеился и завернулся сам, будто только этого и ждал. Под объявлением карандашом был дописан номер. Вера отошла к скамейке — на ней слежалась в бурый войлок прошлогодняя листва — и набрала. — Красногорье? — переспросил женский голос сквозь треск. — Так у нас приём в Глубоком. — Мне не приём. Мне похозяйственные книги за восемьдесят первый год. — Их в пятнадцатом в Опочку свезли, в райархив. Когда поселения объединяли. — Голос отодвинулся, сказал кому-то в сторону про печать, вернулся. — А вам зачем? — У меня в домовой книге человек прописан. Посторонний. — Ну так снимайте. — Как? — Через суд, — с

Сберкнижку Вера нашла на четвёртый день, когда добралась до нижнего ящика серванта — того, что не шёл, пока не приподнимешь его за ручку. В ящике стояла жестяная коробка из-под индийского чая, со слоном, перетянутая аптечной резинкой. Резинка лопнула в пальцах. Квитанции за свет, стянутые ржавой скрепкой. Гарантийный талон на утюг. Рецепт, сложенный вчетверо. И сберегательная книжка в мягкой обложке цвета топлёного молока. Вера открыла её, заранее зная, что прочтёт: «Тихонова Тамара Ивановна». «Ковалёва Зинаида Петровна». Адрес был их. Володарского, четырнадцать, квартира три. Дата открытия — третье марта тысяча девятьсот семьдесят первого года. Вера родилась двенадцатого апреля того же года. Она опустилась на пол, подобрав под себя ноги, как сидела в этой комнате школьницей, и стала листать. Записи шли ровным столбиком. Сначала синими чернилами, потом фиолетовыми, потом шариковой ручкой, которая мазала. Три рубля. Пять. Три. Пять. Между десятым и пятнадцатым числом каждого месяца, д

Ключ подошёл с первого раза, и это Веру задело. Мать всегда говорила: тяни на себя и одновременно поворачивай, иначе замок не пустит. Вера тянула, поворачивала и заранее копила злость — на замок, на дорогу, на весь этот день. Щёлкнуло сразу, легко, будто открывали вчера. — Смазала я, — сказали от соседнего забора. — Ещё в марте. Стоит же, ржавеет. Валентина Егоровна вышла к калитке в мужской фланелевой рубахе поверх халата. За полгода в ней не сдвинулось ничего. — Здравствуйте, тёть Валь. — Здравствуй. Продавать приехала? — Оформлять. — Ну да. Оформлять. Она постояла, глядя не на Веру, а поверх неё — на дом. И ушла к себе, так и не спросив, надолго ли. В сенях держался холод, какого в августе не бывает. Дом простоял без людей полгода и выстыл насквозь, до половиц. Пахло сухой извёсткой и хозяйственным мылом. Вера поставила сумку на лавку, рядом положила папку. В папке лежало всё, ради чего она взяла отгул и три часа тряслась на опочецком автобусе: свидетельство о смерти, отказ сестры

Когда девушка за стеклом второй раз произнесла слово «обременение», Вера всё ещё улыбалась. — Вы что-то путаете, — сказала она. — Никакой ипотеки у нас нет и не было. Я вклад закрыть пришла. На бейдже стояло: Кристина. Кристина развернула монитор чуть в сторону — будто на экране могло быть что-то понятное человеку с улицы. — Вклад закроем, это две минуты. Но я обязана предупредить: по кредитному договору просрочка сто три дня. Пени каждый день. Квартира в залоге. — Чья квартира? — Садовая, четырнадцать, квартира сорок один. Сорок первая. Балкон, где с Настиного восьмого класса стоял велосипед без переднего колеса. Кухня, где вторая конфорка зажигается только со спички. — Кто брал? — спросила Вера. — Лямин Анатолий Петрович. Вы созаёмщик. Договор от четырнадцатого марта прошлого года. Кристина положила перед ней распечатку, подвинула, чтоб удобнее было читать. Вера дошла до третьей страницы и остановилась. Внизу стояла её подпись — с длинной петлёй у «Л», которую она вывела первый раз