РАССКАЗЫ ОТ БАБЫ НЮРЫ

— Лариса, вы бы хоть с матерью Артема объяснились, а то перед подъездом неудобно, — Лидия Михайловна замялась у почтовых ящиков, прижимая к груди квитанции. Я замерла, не донеся ключ до скважины. — О чем именно неудобно, Лидия Михайловна? — мой голос прозвучал суше, чем обычно. «Опять она за свое, неужели не дотерпела до выходных?» — Так Тамара Васильевна вчера у качелей полчаса распиналась, что вы у нее сто тридцать пять тысяч на ремонт кухни взяли и не отдаете, — соседка отвела глаза. Откуда взялась именно эта сумма, я не знала. — Сто тридцать пять тысяч? — я медленно повернула ключ в замке. — И что на море на эти деньги улетели, а она теперь на гречке сидит, — добавила Лидия Михайловна и быстро засеменила к лифту. Я вошла в квартиру. Артем сидел на кухне и чистил рыбу. Чешуя летела на чистый пол, который я вымыла утром. Он слышал, как хлопнула дверь, но не обернулся. «Он знал. Опять знал и молчал, ждал, пока я сама узнаю от чужих людей». Я молча сняла пальто и прошла на кухню. Взяла

— Вы понимаете, что подпись выглядит... странно? — Кирилл Артемович придвинул лист к середине стола. Я смотрела на свои ногти. Свежий маникюр, цвет «пепел», четыре тысячи восемьсот рублей за полтора часа тишины. Почему я запомнила цену? Наверное, потому что это были последние деньги, которые я потратила, не спрашивая разрешения у собственной совести. — Алексей был в сознании, — Тамара Викторовна поправила воротник жакета. — Он сам просил привезти бумагу. Она не смотрела на меня. Она смотрела на папку с документами, словно там лежала не воля её сына, а лицензия на владение миром. Папка была из дешёвого пластика, синего цвета, с треснувшим уголком. — Странно не то, как она выглядит, — я поправила сумку на коленях. — Странно, что нотариус, который это заверял, не заметил, что пациент только что вышел из-под общего наркоза. Кирилл Артемович кашлянул. В кабинете пахло старой бумагой и дорогим парфюмом, который Тамара Викторовна купила на деньги из нашей «отпускной» шкатулки. Она тогда сказа

— Я его не трогал, оно само отвалилось, — Антон сплюнул на серый, перемешанный с мазутом снег. Я провела пальцем по рваному краю металла, где еще вчера была массивная стальная петля. — Петли не отваливаются «сами» в марте, когда нет даже серьезного заморозка, Антон. Он засунул руки в карманы куртки и сделал шаг ко мне, почти касаясь моим плечом своего грубого плеча. Почему ты приехал сюда без моего звонка? «Он врет так же легко, как дышит, и ждет, что я сейчас начну извиняться за подозрения». — Костя сказал, что у вас тут замок заедает, я решил помочь, по-братски, — он выделил последнее слово, обдавая меня запахом дешевых сигарет. — По-братски — это срезать петлю болгаркой? — Ты много на себя берешь, Аня, — его голос стал тише, — Гараж отец строил, Костя здесь хозяин, а ты просто ключи держишь. Он развернулся и пошел к своей машине, не закрыв изуродованную створку. «Отец строил, но оформляли мы его на меня, когда у Алексея Николаевича пошли суды по долгам». Я стояла перед развороченным

— Ключи на капот положи. Живо. Николай Аркадьевич стоял у самого входа в подъезд, перегородив дорогу своей массивной фигурой в сетчатой майке-алкоголичке. От него пахло дешёвым табаком и старым потом. Я молча поправила сумку на плече. В Ростове в начале мая уже пекло под тридцать пять, и асфальт на Пушкинской отдавал накопленный за день жар прямо в лицо. — Николай Аркадьевич, добрый вечер, — я постаралась, чтобы голос звучал максимально плоско. — Дайте пройти. У меня сумки тяжелые. — Ты мне зубы не заговаривай, Марина Васильевна, — он шагнул вперёд, сокращая дистанцию. — Дима сказал, ты завтра съезжаешь. Ключи отдавай сейчас. Мы с матерью вечером зайдём, вещи твои в коробки сложим, чтобы ты время не теряла. На лавочке под раскидистой акацией замерла Тамара Ивановна. Она даже перестала обмахиваться газетой. Глаза соседки превратились в две любопытные щёлки. В нашем доме на пятьдесят квартир новости разлетались быстрее, чем уведомления от банка о приходе зарплаты. Я не стала оборачиватьс

— Положи ручку и подпиши, Алексей. Здесь всё посчитано до копейки. Я положила на полированный стол три листа формата А4, скрепленные обычной канцелярской скрепкой. Алексей даже не поднял глаз от тарелки, он продолжал методично резать тефтели, будто это было самым важным делом в его жизни. — Что это за счета? — он наконец соизволил взглянуть на верхний лист. — Марин, я же просил не дергать меня по вечерам с этой бухгалтерией. Ты же знаешь, я зашиваюсь. — Это не бухгалтерия, это твоя честность. Вернее, её отсутствие. Алексей усмехнулся, но в углу его правого глаза едва заметно дернулось веко. Он всегда так делал, когда начинал юлить. — Опять ты за своё? — он бросил вилку, и она звякнула о край тарелки. — Что тебе снова не нравится? Квартира оплачена, на продукты я скинул в понедельник. — Квартира действительно оплачена, — я села напротив, не снимая жакета. — Только за воду мы, оказывается, платим по шесть тысяч четыреста рублей ежемесячно. У нас из крана течет «Боржоми» или святая вода?

— Где четвёртая справка, Наташа? Михаил ударил ладонью по кухонному столу так, что подпрыгнула солонка. Я продолжала раскладывать таблетки по ячейкам органайзера, не поднимая глаз. — Я дала тебе выписки из трёх банков, Миша, — мой голос звучал ровно. — У меня нет других счетов. — Мама видела, как ты выходила из отделения на прошлой неделе. Где документ оттуда? Он навис надо мной, и я почувствовала запах его дешёвого одеколона, который он начал покупать сам, когда мы разделили бюджет. — Ты же слышал маму: «Свои люди всегда делятся честно», — он вырвал пластиковый футляр из моих рук. — А ты крысятничаешь. «Он даже не замечает, что цитирует её слово в слово. Свои люди. Своя кровь. А я здесь — временная надстройка к ипотеке». Михаил отошёл к окну и начал нервно пересчитывать мелочь в кармане брюк — его старая привычка, проявлявшаяся каждый раз, когда он не знал, как дожать ситуацию. В Красноярске начало мая выдалось холодным, и от стекла тянуло сквозняком, но я не двигалась. — Я принесла т

— Я знал, что ты промолчишь, ты же у нас правильная, — Олег швырнул на стол папку, из которой вылетел лист с синей печатью. Я смотрела на свои ладони, которые мелко дрожали, и сжимала в кармане ключ от почтового ящика. Он думает, я буду молчать и дальше. — Ты поставил под удар квартиру, в которой прописаны мои дети, — я произнесла это тише, чем шумела вода в кране. — Дети — это святое, но бизнес требует жертв, а Пашка всё равно не тянет ипотеку один, — брат мужа по-хозяйски открыл холодильник «Samsung» и достал пакет молока. Почему мой муж в это время заперся в ванной и делал вид, что бреется уже сорок минут? Я выключила воду. Тишина в кухне стала тяжёлой, как мокрое одеяло. На столе лежал акт камеральной проверки, где чёрным по белому было написано, что ООО «Альянс-Профи» не находится по месту регистрации. По моему адресу. В моей двухкомнатной квартире на окраине Казани, за которую я платила тридцать две тысячи в месяц из своей зарплаты. Налоговая нашла меня раньше, чем он успел преду

— Клади ребёнка сюда, к окну. Здесь светлее и воздух свежий, — Елена Степановна даже не обернулась, продолжая полировать дверцу нового шкафа. Ольга замерла в дверях спальни, прижимая к груди спящую дочь. В комнате пахло не домом, а чужим дезинфектором и дешёвым лаком для дерева. Где её дубовый комод, который они выбирали вместе с мужем три месяца назад? Почему кровать теперь развёрнута изголовьем к выходу, вопреки всякой логике и её личным просьбам? — Где мои вещи, Елена Степановна? — голос Ольги прозвучал сухо, хотя внутри всё клокотало от резкого импульса швырнуть сумку в этот новый, сияющий шкаф. — В коробках на балконе, деточка, не до них было, — свекровь наконец повернулась, вытирая руки о передник. — Мы с Максимом решили, что старый хлам только пыль собирает, а ребёнку нужен простор. Ты чего в дверях встала? Проходи, кормить пора, небось проголодалась в казённых-то стенах. — Максим тоже так решил? — Ольга перевела взгляд на мужа, который боком втиснулся в комнату, неловко пряча р

— Ты никуда не поедешь, пока мы не закроем этот вопрос. — Вопрос закрыт три года назад, Лена, не начинай снова. — Он только открывается. Я смотрела на его затылок. Куртка на нем была новая, дорогая, купленная в прошлом месяце «на премию». Я вытерла руки о кухонное полотенце и шагнула в коридор. В узком пространстве пахло его парфюмом и сырой обувью. Рита в своей комнате затихла — она всегда затихала, когда воздух в квартире становился густым. — Где деньги, Антон? — Какие деньги? Мы всё тратим на ипотеку и продукты, ты же сама знаешь чеки. — Я знаю банковские выписки. «Он даже не оборачивается. Боится, что я увижу, как у него дергается веко. Всегда дергается, когда он врет про сверхурочные». Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, почти сонным. Одна из тех черт, что раньше казались мне надежностью. — Выписки врут, или ты чего-то не поняла. Налоговый вычет, наверное, упал и списался. — Налоговый вычет не списывается по три тысячи каждый вторник ровно в восемь вечера в банкомате

Вода хлестала в панорамное окно кухни так, что за ним исчез забор и яблони. В Ростове майские ливни всегда были маленьким концом света: небо затягивало серым сукном, и город тонул за считаные минуты. Я стояла у кухонного острова и методично резала укроп. На доске росла пушистая гора изумрудной зелени. Раз — и нож касается дерева. Два — и в воздухе плывет густой, почти одуряющий аромат лета. — Всё, Елена, хватит, — голос Константина Николаевича прозвучал сухо, словно он читал приговор в зале суда, а не говорил с женой, с которой прожил двадцать три года. — Мама уже внизу. Мы всё обсудили. Я не обернулась. Мой нож продолжал свой такт. Кончик лезвия чуть затупился, надо будет попросить Олега заточить, когда он заедет. — Ты меня слышишь? — Константин подошел ближе, я почувствовала запах его дорогого парфюма, который сама же и купила ему на прошлый день рождения в «Рив Гош» за девять тысяч восемьсот рублей. — Собирай вещи. Те, что первой необходимости. Остальное потом заберешь. Если разрешу